Страница 10 из 67
Потом она вскочила, и вдруг на нее упал дневной свет, высветив ярко и почти осязаемо.
"Пойдем! - подумала она ясно. – Сыграй еще там, прошу тебя. Там был мой дом. Сыграй моему дому!"
Развернувшись, она легко бросилась по тропинке вверх. Он подхватился и поспешил за ней, едва успевая за мелькающим среди елей светлым платьем и удивляясь этому. Потом ели расступились, открывая еще один дом, шире и основательнее – и остатки давнего пожарища.
Здесь горело долго, упорно и зло. Обгорелые остатки массивной двери с бронзовой оковкой еще лежали у входа, и громоздились внутри обугленные куски толстых балок крыши. Трава и плющ бурно разрослись на углях, закутав камни пестрыми листьями.
«Прошу тебя», - Мари умоляюще сложила руки. – «Здесь я жила. Сыграй еще. Вот это, что было, теплое. Помоги мне…»
Что-то здесь было еще, недосказанное. Но он кивнул и снова заиграл, не видя другого способа сейчас понять, что происходит.
Целительная песня звучала все громче, а звуки будто вязли среди могучих елей, окружавших пожарище. Он плохо слышал даже себя, и вкладывал все больше сил, надеясь зазвучать здесь яснее – но выходило все тише, как он ни старался, и флейта делалась тяжелее, а дыхание чаще. Что-то слабо отзывалось – вдалеке, в глубине, во сне, открывая глаза и пробуждаясь из глубочайшей спячки.
И силы его хлынули туда, как вода из иссохшего ведра или кровь из перерезанной жилы на шее. Он холодеющими пальцами взял еще несколько нот – и очнулся от острого чувства опасности. Вскочил.
Голова кружилась.
Холодный пот прошиб его, как после кровопотери.
Нестерпимо захотелось лечь прямо тут. Расстелить одеяло, лечь, отдохнуть… заснуть…
Ярость вызвать не удалось, так много сил он потерял – но злость пришла, слегка согрела. Он отступил шаг за шагом от стен и балок, а затем развернулся и торопливо пошел прочь, не подобрав одеяла с камней. Сейчас – прочь отсюда!
«Не уходи», - Мари так и стояла на краю поляны, сложив руки, не двигаясь.
«Крадете силы без спроса?» - подумал он зло, она вздрогнула.
«Я едва отогрелась. Ты сильный… ты сияешь…»
«Хочешь, чтобы я здесь заснул и не встал больше?» - спросил он прямо. А потом вдруг понял. – «Сколько вас здесь?»
«Нет, нет! Но они здесь – родители и брат. Они заснули, как я. Навсегда. Я едва согрелась. Они – еще нет…»
«Они могли убить меня! Сколько людей здесь погибло?»
«Ни один. Люди не могут нас согреть… Прости. От слабости тяжело думать. Я не подумала».
Мари шагнула ближе, сложив на груди руки.
«Моя вина. Я буду должна свою жизнь. Помоги им, умоляю тебя!»
Карантир холодными как лед руками убрал флейту и вытащил вистл. Положил на камни и старые иглы.
«Хотел сыграть с тобой. Но я уйду сейчас. Иначе засну здесь и не проснусь».
И пошел, шатаясь, вниз по тропе среди камней.
Выйдя из-за елей, он понял, что солнце хорошо клонится к закату. Прошел всего день, а он снова потерял счет времени, да еще обессилел так, словно много дней без перерыва и почти без сна работал или сражался. Именно так он прибыл когда-то в некстати вспомнившуюся крепость Долмед – пешком, потому что лошадь слишком устала, чтобы его нести, шатаясь от усталости, с болью в ребрах и рукой на перевязи. Но здесь, в этой суматошной, но мирной стране!
И он пошел, как возвращаются после проигранного сражения и отступления – на одной злости, разгорающейся как угли, калящейся внутри и жгучей. Думая о том, что нежданные сородичи, которым он так обрадовался, его обманули. Кем они стали? Жалкими видениями, что заманивают путников мольбами о помощи? Или ночными тварями, пугающими людей?
Ему доводилось слышать, а как-то и видеть, во что превращает иных слабых духом эльфов непроходящий страх. Он представил на месте жителей дома то, чем они могут стать – бледные, искаженные ужасом исхудалые лица, готовность убивать из тени подозрения и за кроху добычи, тепла и безопасности… Да он лучше убьет их полностью, своими руками, чем позволит существовать здесь такими и охотиться на живых! А больше Карантир ничего не думал. Он шел, он решал важную задачу, добраться до дома – и он злился.
Временами ему нестерпимо хотелось свернуть с дороги и лечь – под завесой плюща или под еловыми лапами на мягкой старой хвое. Но воспоминание о белой твари надежно удерживало его от этой слабости. Сквозь обычный свой сон или дрему он бы учуял любого зверя и проснулся – но сейчас ему будет нужен глубокий и долгий сон, он сделается беспомощным, как человек, и просыпаться в когтях этой твари Карантир не собирался.
А еще сейчас он был вовсе не уверен, что тварь не вышла в свою очередь из сгоревшего дома – того или другого, уже неважно.