Страница 108 из 137
Глава 30
Когда я проснулась, утро уже ворвалось в комнату — бледное, морозное, колючее. Солнечные лучи несмело пробивались сквозь тяжелые портьеры, рисуя на полу золотистые полосы.
— Ты проснулась..
Глубокий голос вырвал меня из оцепенения. Я смотрела в окно, провожая взглядом маленькую птичку, что сорвалась с карниза и умчалась вдаль, растворяясь в белесом небе. Свободная. Легкая. Не такая, как я.
Боль пронзила тело при малейшем движении. Каждая мышца ныла, каждое сухожилие напоминало о прошедшей ночи. Но вместе с болью пришло и другое — теплое, тягучее воспоминание, от которого перехватывало дыхание.
Это было.. приятно. Более чем приятно.
Ночь всё ещё жила во мне. В каждой клетке, в каждом вздохе. Это воспоминание я унесу с собой в могилу — и, возможно, это единственное, что я хочу забрать в вечность.
Я оглядела себя. Чистая кожа, свежая сорочка — совсем не та, что была на мне вчера.
Он вымыл меня. Пока я спала беспробудным сном, обессиленная и опустошенная.
Благодарность кольнула где-то в груди — и тут же сменилась острым стыдом. Я была настолько беспомощна, что не могла даже позаботиться о себе после всего. Это бесило. Выбивало из колеи.
Грубые слова крутились на языке, готовые сорваться в любой момент. Я с трудом проглотила их, прикусив щеку изнутри.
— Сначала нужно поесть, — раздалось от окна. — Ты долго спала. Я принесу легкий перекус.
Карлос стоял у окна, прислонившись плечом к косяку. В утреннем свете его профиль казался высеченным из мрамора — холодный, совершенный, недосягаемый. Он исчез за дверью и вернулся мгновенно, словно ждал этого момента. В руках — поднос, щедро уставленный яствами.
Еды хватило бы на троих. Я внутренне усмехнулась.
— Я не знал, чем ты привыкла завтракать в Акросе, — произнес он, ставя поднос на край кровати. — Поэтому приказал приготовить то, что предпочитаю сам.
Он взял нож и начал резать нежную телятину на мелкие кусочки. Аккуратно. Тщательно. Так, словно это было делом величайшей важности.
Я улыбнулась — и внезапно помрачнела.
В памяти всплыло другое утро. Другая жизнь.
Мама. Сестра. Они так же заботились обо мне, когда я болела. Когда была слабой. Когда нуждалась в защите.
— Благодарю, но я в состоянии сделать это сама.
Мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Я протянула руку к ложке, но его взгляд — такой мягкий мгновение назад — похолодел.
Я молча съела несколько ложек каши, чувствуя этот взгляд кожей. Когда я отложила ложку, Карлос нахмурился.
— Не говори мне, что это всё.
— Я сыта.
Тишина. Гнетущая, тяжелая.
Черные глаза вспыхнули опасным огнем — и тут же погасли. Энергетика опасности схлынула, но осадок остался.
Неужели он правда думал, что я способна уничтожить этот горный пик еды за один присест?
— Карлос, я правда больше не могу. Не злись. Тем более утром мой рацион обычно..
— Дело не в этом, — перебил он, небрежно отбрасывая столовые приборы в нетронутую тарелку с телятиной. Поднялся с места резко, хищно.
— А в чем?
Он молчал. Стоял ко мне вполоборота, сжимая челюсть так, что желваки ходили ходуном.
— Отвечай. Я не умею читать мысли.
— Я не хочу.
— Карлос.
Он обернулся. Взгляд — смесь ярости и отчаяния. Столкнувшись с моим невинно-озадаченным выражением лица, он шумно выдохнул и зажал пальцами переносицу.
— Мне невыносимо видеть тебя такой, — процедил сквозь зубы. — Но ещё более невыносимо то, что после проведенной ночи ничего не изменилось. Я был лишь утешением. И это.. сложно принять.
Ах вот оно что!
Я рассмеялась. Не смогла сдержаться.
Его лицо исказилось — обида, гнев, недоумение смешались в гремучий коктейль.
— Какая прелесть, — протянула я ядовито. — Карлосу Сензо не понравилось быть утешителем. Бедный мальчик хотел цветов и признаний на рассвете?
— Я не сказал, что мне не понравилось.. Черт, Диана! За кого ты меня принимаешь?
— А ты меня за кого? — парировала я, и он нахмурился еще сильнее. — Неужели ты решил, что, отдавшись тебе, мое поведение и отношение кардинально изменятся? Что я буду ворковать голубкой и благодарить за каждую минуту счастья?
— Нет! — почти рыкнул он. — Но я надеялся, что это что-то для тебя значит!
— В этой комнате с невинностью простилась я, — я усмехнулась и намеренно, словно случайно, оголила плечо из-под простыни. Кожа, еще хранящая следы его губ, предстала перед его взглядом. — Но именно ты ведёшь себя, как девица. Переживаешь, терзаешься, ждешь подтверждений..
Его глаза дрогнули. В них мелькнуло что-то — голод? Нежность? Боль? Я не успела понять.
Мне вдруг стало жаль. Остро, до неприличия.
Я вздохнула, чуть смягчая тон:
— Неужели ты был бы удовлетворен, если бы при виде тебя утром я повела себя, как влюбленная дура? Смотрела бы щенячьими глазами и заглядывала в рот? М?
Он представил. Я видела, как эта картина пронеслась в его голове — и какое отвращение вызвала. Его лицо скривилось.
— Давай не будем усложнять наши отношения этой слащавой иллюзией, — сказала я тише. Почти шепотом. И добавила, глядя прямо в глаза: — Мне было хорошо с тобой этой ночью.
Щелчок. Тумблер переключился.
Гнев ушел, сменившись чем-то другим. Чем-то теплым, почти благодарным.
Эх, все мужики одинаковые.
Ему всего-то требовалась похвала. Кусочек правды, приправленный нежностью.
— Эгоистично, наверное, — произнес он после долгой паузы, — но даже после этой ночи я не чувствую, что ты теперь моя.
Внутри меня разлилось довольное тепло.
Он не догадывается. Не чувствует. Это победа.
Пусть так и будет. Лучше неопределенность и игра, чем мыльная опера о вечной любви. Возможно, это нечестно — вести себя так с ним. Но после Феликса, после его предательства, после той боли, что разъела мою душу, я слишком трепетно отношусь к своему сердцу.
Проще спрятать настоящее, чем терзать себя страхами. Пока я не буду уверена в абсолютной искренности мужчины — ни за что не откроюсь. Ни за что не позволю разбить себя снова.
— Но ведь и ты никогда не говорил, что принадлежишь мне, — усмехнулась я язвительно. — Так в чем же проблема?
Язвительная улыбка расползлась по моему лицу. Он смотрел на меня долго, тяжело, будто пытаясь разгадать загадку. Потом погрузился в пучины глубокого раздумья — я видела, как мысли мечутся в его глазах.
— Я собираюсь принять ванную.
Намек был прозрачнее утреннего света. Карлос нехотя двинулся к двери, но на пороге обернулся. Взгляд — испепеляющий, полный невысказанных слов.
Дверь закрылась.