Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 31 из 228

Глава 9.

Ранний вечер подходил к своему логичному завершению: свет лениво просачивался в кабинет полосами, уже вежливо уставший, без дневной остроты и блеска, скользил по кожаным подлокотникам, задерживался на полке с папками и вытягивал длинные тени вдоль паркета. Воздух стал густым, напитанным садом, чернилами, жаром, пылью и несколькими незаданными вопросами, которые в этом доме обычно не исчезали, а просто переходили в категорию мебели.

Айман опирался одной рукой о спинку дивана, вторая крепко лежала на талии служанки, задавая ровный, глубокий ритм. Девушка была сильно прижата грудью к мягкой обивке, тёмные волосы свисали тяжёлой завесой, полностью скрывая лицо, словно даже им было неловко участвовать в этом спектакле.

Для Аймана это не было ни страстью, ни даже настоящим удовольствием. Просто необходимая процедура: разрядка после долгого дня, в котором слишком много людей говорили слишком много глупостей, прикрываясь государственной необходимостью. Служанка была удобной. Опытной, молчаливой и достаточно умной, чтобы не путать происходящее с чем-то личным.

Он не целовал её, не искал её глаз. Только жёсткий, размеренный толчок бёдер, от которого её тело каждый раз послушно подавалось вперёд. Ткань платья задрана до поясницы, обнажённые ягодицы тихо шлёпали о его бёдра в откровенном, влажном ритме. Густой, сочный звук соединения тел наполнял кабинет. Звук, который в приличных домах обычно старательно прячут за закрытыми дверями, коврами и семейными легендами.

Служанка старалась сдерживать стоны, но получалось плохо. Каждый выдох выходил коротким, дрожащим, почти виноватым, как будто она извинялась перед мебелью за то, как громко её трахают. Её пальцы судорожно вцепились в обивку дивана, спина выгнулась глубже, когда Айман особенно сильно вошёл в неё, заставив тело содрогнуться.

Айман двигался спокойно, без лишней суеты, с сосредоточенностью, с какой обычно подписывал важные документы: точный нажим, короткая пауза, уверенный итог. Если в этом и была непристойность, то не в потных телах и не в животной похоти, а именно в этой ледяной точности. Даже сейчас, глубоко погружённый в горячее, мокрое лоно служанки, он полностью контролировал каждый толчок, каждое дыхание, каждую каплю удовольствия, которую позволял себе получить.

Секс в его исполнении никогда не выглядел утратой контроля. Он выглядел очередным доказательством того, что контроль вообще невозможно утратить.

Шаги за дверью начались уверенно: каблуки ставили точки, а не тянули звук, и кто-то шёл именно сюда. Служанка дёрнулась, пальцы вцепились в край обивки, дыхание сбилось, в спине появилась паника, ещё не успевшая стать голосом. Айман удержал её одним движением: ладонь с талии скользнула ниже, прижала, обозначив простое и исчерпывающее «остаёшься».

Он не посмотрел на дверь. В этом тоже не было нужды. Кто стоял за ней, тот уже слышал достаточно, чтобы понять: сцена не для случайного зрителя, но случайный зритель может остаться, если у него хватит воспитания не падать в обморок на ковёр.

Дверь была приоткрыта совсем чуть-чуть. Только присутствие. И вот тут воздух изменился.

Не Марилен: не её обиженное дыхание, не её готовность ворваться с трагедией о поруганном супружестве, не её талант превращать чужую непристойность в собственный монолог. За дверью стояла другая тишина, холодная, собранная, наблюдающая. Айрис.

Интерес вспыхнул мгновенно. Айман не изменил позы, но ритм стал другим: глубже, медленнее, тяжелее. Не жёстче, грубость была бы слишком примитивной, почти вульгарной. Нет. Он сделал происходящее отчётливым.

Каждый толчок теперь был намеренным, тяжёлым, рассчитанным. Бёдра служанки глухо шлёпали о его тело, влажный, сочный звук соединения наполнил кабинет без всякой попытки скрыться. Служанка сорвалась на высокий, дрожащий вдох, диван ответил коротким, жалобным скрипом. Теперь было слышно всё: её прерывистое дыхание, шорох задранной ткани, приглушённый влажный стон, который она уже не могла полностью сдержать, и плотную, животную паузу между движениями, когда он почти полностью выходил из неё лишь для того, чтобы войти снова. Медленно и до самого конца.

Вот так власть входит в тело. Вот так тело отвечает — покорно, дрожа, даже если разум пытается стоять в стороне и делать вид, что он выше подобных низменных вещей.

Айрис не ушла. И это стало первым по-настоящему любопытным фактом.

Если бы она испугалась, то шаги сразу отпрянули бы назад. Если бы возмутилась — дверь распахнулась бы с горячим, неумелым пылом, который юные моралистки принимают за достоинство. Если бы смутилась до потери мысли — тишина за дверью стала бы мягкой, рассыпчатой, почти детской.

Но за дверью стояло внимание.

Айман задержал движение на долю секунды, и служанка жалобно выдохнула. Маленькая пауза сработала лучше любого слова, за дверью ничего не шелохнулось.

Значит, смотрит. Или слушает. И считает.

Эта мысль задела его сильнее, чем следовало. Неприятно. Почти оскорбительно. В конце концов, девицам её возраста полагалось либо падать в обморок, либо обрастать моралистской скорбью, а Айрис, судя по всему, выбрала третий путь: наблюдать за чужой развратной педагогикой как за редким видом бухгалтерии.

В этот миг голос Марилен ворвался из коридора слишком громко, с ненужным напряжением и привычной претензией на право быть услышанной во всех помещениях, включая, вероятно, склеп.

— Айма-а-ан?! — протянула она, и служанка снова вздрогнула, а Айман сдержал раздражение только потому, что раздражение было нерационально. Сцена близилась к логическому финалу, но Марилен, как всегда, оказалась катастрофически не вовремя.

Он не ответил, лишь усилил нажим ладони, не позволяя служанке отпрянуть. Марилен уже приближалась — по звуку, по удушающей семейной правоте, с которой некоторые женщины идут на собственную казнь, предварительно обвинив палача в недостатке внимания. И тогда за дверью прозвучал другой голос: спокойный, будничный, почти скучающий, словно речь шла о книге, забытой в холле.

— О, тётушка, вы как всегда вовремя. В саду разбили бокал, кажется, с вином. Там стекло, садовник в панике, и, боюсь, он порезался. Пойдёмте, без вас он не решится тронуть ни осколка.

Пауза вышла прелестная. В ней Марилен успела оскорбиться, поверить, что без неё погибнет сад, и принять на себя роль спасительницы порядка, которого никто не просил спасать. Она что-то пробормотала раздражённо, но с привычной тенью самодовольства, и шаги удалились. Айрис уводила её в сад. В обход. В сторону. Из игры.