Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 43 из 47

Глава 42.

Во время обеда Владимир предложил посидеть дома, тихо. Вечером отметить мое назначение на должность.

— Извини, Вера, пока звездочки не обмоешь, генералом не станешь, —сказал он. — Анна приготовила нам ужин. Посидим, поговорим, так сказать, «за рюмочкой чая», — предложил он.

Я пошла переодеваться в спортивный костюм. Так удобнее. Можно было сесть по-домашнему, калачиком свернуться на диване, поджав ноги, расслабиться. Владимир тоже надел домашние брюки и футболку. Широкие плечи, ослепительно белая футболка, уверенное лицо хозяина жизни. Домашняя простота ему шла. Встреча была не только без галстуков, но и без привычной униформы—деловых костюмов.

Мы встретились в гостиной, посмотрели друг на друга и улыбнулись. Принцип понятен. Расслабляемся по полной. Бутылка виски на длинной каменной столешнице казалась лишней деталью в этом безупречном интерьере. Но сейчас нам обоим было плевать на форму и геометрию. Нам нужно было заземлиться. Смыть этот дикий, звенящий в ушах адреналин.

Я сидела, обхватив руками тяжелый стакан, и чувствовала, как тепло лениво растекается по венам, отпуская скованные за день плечи. Владимир сидел напротив. Он в футболке напомнил мне сразу того молодого парня из Делфта. Мраморный Демиург исчез. Орион из Мюнхенского зала — тоже. Напротив меня сидел человек, который умел уставать.

— Ты была чертовски хороша с немцами, Вера, — глухо произнес он, глядя на то, как янтарная жидкость качается в его бокале. — Твой акустический аргумент... Старик Ганс чуть очки не проглотил.

Я, выпив несколько глотков крепкого напитка, рассмеялась.Напряжение, копившееся месяцами, выходило наружу через этот смех.

— Да уж. А помнишь... помнишь, как Ганс кричал про архитектурную логику? «Мы три месяца считали!» А ты ему: «Сроки не укрепляют конструкцию». Господи, Владимир, ты не изменился. Ты и в Делфте был таким же непробиваемым танком.

— Я изменился, — тихо ответил он, подняв на меня глаза.

В них больше не было холодного блеска. Только странная, застарелая усталость.

— В Делфте я хотя бы умел надеяться.

Смех застрял у меня в горле. Я сделала большой глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает пищевод. Тень Петра, которая весь день маячила на задворках сознания, наконец обрела голос.

— Я дура, Володя, — вдруг вырвалось у меня.

Имя из прошлой жизни прозвучало непривычно мягко.

— Какая же я дура... Я ведь все эти годы думала, что ты тогда, перед моим отъездом, просто издевался. Про все... А я уехала к Петру. Я ведь искренне верила, что буду счастлива. Сказала тебе: «Я люблю его, я выхожу замуж». Помнишь?

— Помню, — выдохнул он. — Каждое слово помню.

— Я ведь променяла не Европу, Володя. Я свои мозги променяла! На тапки, на шторы, на чертовы кастрюли! — мой голос сорвался, в глазах предательски закипели слезы обиды на саму себя.

— Вера, —он посмотрел на меня ожидая, — Я не хочу на тебя давить и, если ты не хочешь мне ничего рассказывать, то не говори. Но, прошу, хотя бы попробуй начать. Может тебе самой станет от этого легче, —продолжил глухим голосом Владимир .

— Вот уж сомневаюсь.

Никогда не понимала, зачем мне делиться с кем-то своими проблемами? Слова поддержки это, конечно, хорошо, но даже в них я не находила смысла. Но тут, меня как прорвало.

— Он изменил мне.

Я впервые произношу это так. Спокойно, даже холодно, просто смотря на то, как по стенкам бокала разливаются виски, которое я раскручиваю словно в центрифуге. Владимир молчит, видимо, такого он не ожидал. Мне хочется посмотреть на него, поймать его взгляд и что-то прочитать в нём, но я упорно продолжаю смотреть на бокал. Неожиданно моих пальцев касается грубая, немного шершавая рука. Он останавливает мои нервные колебания бокала, поглаживая большим пальцем мою ладонь.

— Мне очень жаль, — искренне произносит он.

— А знаешь, чем я занималась последние пятнадцать лет? Я привязывала типовые проекты каких-то непонятных зданий к местности. По линеечке! А когда я пыталась нарисовать что-то свое, Пётр смотрел на меня как на умалишенную и говорил: «Вера, успокойся. У тебя есть стабильная работа, чистый дом и я. Зачем тебе эти фантазии?» Он меня как архитектора просто зацементировал. Закатал под асфальт! Я для него была удобной функцией.

— А потом он мне изменил.

— И я стала удобной ненужной женой.

Владимир молчал. Он слушал меня так, как не слушал ни одну инженерную сводку. Каждое мое слово попадало в цель.

— А я ведь тогда... — я шмыгнула носом, пьяно улыбаясь сквозь слезы. — Я ведь доказывать тебе что-то пыталась. Помнишь мой первый чертёж? Ту дурацкую ошибку в расчёте несущей балки? А мои ванты?

Владимир вдруг улыбнулся. Искренне, тепло, той самой своей улыбкой, которую я уже и не надеялась увидеть.

— Еще бы. Ты перепутала знаки в формуле и доказывала мне сорок минут, что физика неправа, а ты права. С таким непокорным, бешеным лицом. Я тогда смотрел на тебя и думал: «Господи, откуда в этой девчонке столько отваги?» Ты ведь спорила со мной с первой своей мысли, Вера. С первой строчки. Я тогда спросил тебя: «Вера, неужели ты вообще ничего не видишь? Про меня?» А ты собрала вещи и уехала к своему Петру.