Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 34 из 47

Глава 33.

Я ничего не ответила Петру. Внутри что-то тихо, мелко подрагивало. Пальцы судорожно сжали корпус телефона. Захотелось с размаху запустить им в стену, разбить вдребезги этот светящийся экран с его лицемерным «дорогая».

Я заставила себя разжать пальцы и бережно отложила телефон обратно на тумбочку. Нельзя. Нужен.

Под ногами лежала его скомканная рубашка. Я наступила на неё всей ступнёй и резко, с силой повернула стопу, вдавливая ткань в паркет и размазывая по полу.

Глубоко вздохнула. Дыхание отозвалось резью в воспалённом горле. Ярость ушла, оставив после себя холодную, звенящую пустоту. Я наклонилась, подняла растоптанную рубашку Петра и аккуратно, расправляя каждую складку, стряхнула с неё пыль.

Ткань на месте вырванных пуговиц всё так же топорщилась уродливой бахромой. Мне показалось, что я чувствую холодный воздух, проникающий сквозь эту узкую прореху.

Я не брошу её здесь. И не выкину.

Отнесла рубашку в спальню, открыла свой шкаф и спрятала её на самую верхнюю полку, за коробки с зимней обувью.

Пётр никогда не заглядывал в мою половину шкафа, а тем более туда.

Это была моя первая официальная улика. Мой личный черновик, в котором была допущена фатальная ошибка. Теперь мне нужны были факты.

Обвинения не строятся на догадках, им требуются твёрдые константы.

Я вернулась к тумбочке и снова взяла телефон. На экране всё ещё было его СМС: «Мама передаёт привет».

Я открыла приложение банка — у нас был семейный доступ к некоторым счетам и общая подписка на такси. Мои пальцы быстро заскользили по экрану. Память тут же подбрасывала даты за последний месяц.

12 сентября — Пётр сказал, что до полуночи оставался в библиотеке университета, вычитывал автореферат.

Я открыла приложение такси и историю поездок.

В 23:40 он вызывал такси бизнес-класса.

Адрес подачи — не университет.

Адрес назначения — улица Космонавтов, дом 12.

Дом, где жила Мила.

18 сентября — «срочное заседание кафедры».

И снова в приложении банка высветилось списание: покупка в цветочном бутике на Арбате. В тот день он пришёл домой с пустыми руками, сказав, что они скидывались на юбилей профессору.

Но профессор праздновал юбилей в октябре…

Формула его лжи выстраивалась идеально. Без единой погрешности.

Всё сошлось с пугающей точностью, и у меня больше не оставалось возможности сказать себе, что я всё придумала.

Я открыла диалог с Петром. Подушечка пальца замерла над экраном. На секунду закралось привычное желание написать что-то заботливое, длинное, сглаживающее углы.

Но я сдержалась.

Набрала одно слово: «Лечусь». Нажала «отправить». Идеально сухо. Лаконично.

Но формула была не завершена.

Мне требовался ещё один маркер, и я открыла соцсети Милы.

Мой мозг работал как поисковый робот.

Я лениво пролистывала её безупречную, яркую ленту, пока не наткнулась на недавнее фото из кофейни.

На переднем плане — чашка рафа с корицей. На заднем, чуть размытом плане — мужская рука, небрежно лежащая на краю стола. Из-под манжеты выглядывал тяжёлый хронограф швейцарских часов. Tissot с характерной царапиной на стальном безеле возле цифры «4». Эту царапину Пётр оставил три месяца назад, когда мы собирали стеллаж в его новом кабинете на кафедре.

Пазл сошёлся с сухим, щёлкающим звуком.

В этот момент телефон ожил в руке, заставив меня вздрогнуть.

На экране высветилось: «Мила».

Я сделала глубокий вдох. Воспалённое горло обожгло огнём.

— Да, Мила.

Мой голос прозвучал как сиплый, чужой хрип.

— Верочка, привет! — Её голосок звенел колокольчиком, фальшиво и приторно. — Как ты? Петя сказал, ты разболелась. Слушай, я до сих пор под впечатлением от вашего дома! Каждая деталь, каждый светильник — у тебя такой вкус! Петру так повезло. Ты как себя чувствуешь?

— Болею, — ответила я, не имея ни сил, ни желания тратить слова на этот цирк.

— Ой, сочувствую, милая! Лечись, пей больше чая, я на связи! Береги себя!

Я отключила вызов. «У тебя такой вкус. Каждая деталь…»

Она ведь не просто хвалила. Она примеряла этот дом на себя. Обживала его в своих мыслях.

Вечером вернулся Пётр.

Он вошёл — пахнущий осенней прохладой, дачным дымом и мамиными пирогами. Такой привычный, такой домашний.

Я молча встретила его в гостиной, поставив на стол две чашки чая.

— Нам нужно поговорить, — сказала я, глядя, как он садится в кресло.

Пётр дёрнулся. Я тут же вспомнила, что в последнее время он стал не таким спокойным. Говорят, такие перемены обычно не случайны: чувство вины часто проявляется в раздражительности. Или, может быть, я накручиваю себя?