Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 33 из 47

Глава 32.

Пётр вернулся поздно. Я ждала его. Но когда он вошёл в спальню, сама не зная почему, притворилась спящей.

Он тихо разделся и лёг рядом. Я вся напряглась, стараясь дышать медленно и глубоко. Сплю. Раньше после позднего возвращения он всегда целовал меня и будил своими поцелуями. Мы долго и трепетно любили друг друга. Сегодня Пётр просто отвернулся, натянул одеяло до плеч и затих. Через несколько минут он уже спал, размеренно посапывая.

Назавтра мы собирались на дачу к его родителям. Ехать не хотелось. «Притвориться заболевшей, что ли? — подумала я, глядя в потолок. — Если просто откажусь, свекровь обидится. Да, скажу, что заболела».

Сквозь плотные шторы пробивался тусклый свет уличных фонарей. Под окном поднялся ветер, ветка берёзы мелко постукивала по карнизу. Листва уже облетала. Впереди была долгая, холодная осень. Пошёл мелкий дождь, его шуршание смешалось со стуком ветки.

Я ворочалась, не в силах уснуть. Мысли тягучим, липким клубком обволакивали сознание. Когда моя жизнь, когда-то такая яркая, превратилась в эту рутину? В какой момент я потерялась и сползла на второе… нет, на сорок первое место в жизни Петра, его родителей, да и своей собственной?

Ветер за окном усиливался. Дождь уже вовсю барабанил по карнизу, отстукивая свою азбуку Морзе. Но ответов не было ни у меня, ни у дождя. Под этот глухой, монотонный шум я наконец забылась сном. Как говорят, накаркала. Утром я проснулась с тяжёлой ангиной. Сглотнуть было невозможно, голос превратился в сиплый хрип.

Пётр поправил мне одеяло, привычно поцеловал в лоб и уехал на дачу один — родители ведь ждали. Дверь захлопнулась. Я осталась в абсолютной тишине, в пустой квартире. Горло горело, каждый глоток отзывался острой болью, голова была тяжёлой.

Чтобы отвлечься от болезни и привычно вернуть миру порядок, я принялась за уборку. Пётр, как обычно, уезжая, оставил после себя лёгкий хаос. Я начала собирать в стирку салфетки, скатерть с праздничного стола, разбросанные вещи. Подняла его вчерашнюю рубашку — ту самую, дорогую, из итальянского хлопка, в которой он блистал вчера, а до этого — на своём празднике. Рубашка комком лежала на кресле. Я взяла её в руки. Хлопок был мягким, как будто хранил тепло Петра. Прежде чем отнести её в стирку, я решила расправить рукава. Тут взгляд зацепился за планку. Двух верхних пуговиц не было. Я поднесла ткань ближе к глазам. Пуговицы не просто отвалились — они были вырваны с корнем, как говорят, «с мясом». Тонкие нити основы лопнули, оставив на месте швов рваные, разлохмаченные дыры с торчащими нитками-капиллярами.

«На самом мясе», — вспыхнуло в голове детское, давно забытое выражение. Так в пятом классе строгая учительница называла дыры в тетради, когда я пыталась стиральной резинкой аккуратно соскоблить случайную двойку, но стирала красивую глянцевую бумагу до дыр. До самого мяса страницы. Оставляя балерину из пятёрки одиноко стоять среди капилляров чернил.

Инженер во мне уже раскладывал факты по полочкам. Первой реакцией был панический поиск «приличного» ответа. Почему пуговицы так вырваны? Мой мозг отличницы требовал, чтобы мир оставался идеальным. Мы же не разговаривали с Петром со вчерашнего вечера! «Хулиганы? В подворотне кто-то напал? Зацепился за гвоздь, когда помогал отцу в гараже или маме у машины?» — я судорожно цеплялась за эти спасительные соломинки. «Или на Милу напали? Да, точно! Петя ведь пошёл её провожать. На неё напали в тёмном переулке, Петя защищал её, завязалась драка. Он герой. Он просто не хотел меня пугать, поэтому промолчал ночью».

Эта мысль принесла короткое, секундное облегчение. Мир снова стал правильным. Муж — рыцарь, подруга — спасённая жертва. Но инженерное мышление безжалостно заставило меня посмотреть на факты. Я опустила пальцы на ткань. Подушечка большого пальца коснулась рваной бахромы. Факты начали выстраиваться в безупречную формулу. Пуговицы вырваны по направлению «от себя» и «вниз». Верхние пуговицы. Так не цепляются за заборы или гвозди. Ткань вырвана с корнем, с мясом, там, где воротник душил от торопливости или страсти.

Я медленно, замирая от отвращения к собственному действию, поднесла воротник к лицу. Пахло дорогим парфюмом Петра, порошком… и едва уловимым, сладковато-пудровым ароматом духов Милы. Точно таких же, какими Мила благоухала вчера за столом, хваля торт «Три шоколада». Моя феноменальная память, которую я так ценила на работе, превратилась во врага. В голове в режиме покадровой перемотки прокрутился вчерашний вечер. Вот Пётр передаёт Миле салфетку, и их пальцы соприкасаются чуть дольше обычного. Вот Мила смеётся над его глупой шуткой про аспирантов — слишком громко, закинув голову. Вот Пётр вызывается отвезти родителей, а Милу — «по пути» проводить до двери, ведь «уже поздно». Пазл, который я слепо отказывалась видеть, сложился сам за одну секунду с сухим щелчком.

Я стояла посреди гостиной, сжимая в кулаке испорченную рубашку. Горло сковала сухая, удушливая боль. Если это измена, то мой идеальный, выпестованный, глянцевый брак — фальшивка. На моей безупречной жизни взрослой, успешной женщины прямо сейчас кто-то поставил огромную, жирную, грязную двойку.

Её увидят все: свекровь, коллеги, соседи. Все узнают, что я — неудачница. Что меня списали. Не я сама… Меня… На сорок первое место. Я заметалась с этой рубашкой Петра, не зная, что делать. Первый инстинкт из детства — исправить. Замести следы. Срочно найти в коробке похожие пуговицы, пришить их, застирать рваные края.

Все узнают, что я — неудачница. Что меня списали. Не я сама… Меня… На сорок первое место.

Я заметалась с этой рубашкой Петра, не зная, что делать. Первый инстинкт из детства — исправить. Замести следы. Срочно найти в коробке похожие пуговицы, пришить их, застирать рваные края. Послюнявить резинку, потереть бумагу, сделать вид, что ничего не было. Спрятать позор.