Страница 7 из 37
— Я тоже была занята, когда ты приезжал ко мне в одиннадцать вечера и говорил, что тебе “нужно просто побыть рядом с нормальным человеком”.
Я прикрыл глаза.
Проклятье.
— Влада, не начинай.
— А что? Теперь моя очередь не драматизировать?
В ее голосе звенела обида. Плохая, злая, женская обида, которая уже переросла стадию боли и ищет, куда вонзиться.
— Послушай, — сказал я жестко. — Сейчас не время.
— Нет, Егор. Сейчас как раз время. Потому что я не дура и уже все поняла. Жена ушла, да? И ты, конечно, рванул не ко мне, а обратно в свою большую красивую семью. Как трогательно.
Я молчал.
Иногда молчание действительно говорит больше любого ответа.
— Господи, — выдохнула Влада. — Ты серьезно.
— Влада...
— Нет, ты подожди. — Ее голос сорвался. — То есть два года я тебе зачем была? Для досуга? Для разгрузки? Для ощущения, что ты еще можешь нравиться кому-то моложе и ярче своей жены?
— Не устраивай сцен.
— Ах, не устраивай? — Она рассмеялась, и от этого смеха даже мне стало неприятно. — Как удобно. Ты всем женщинам в своей жизни говоришь одно и то же, когда они начинают чувствовать? “Не устраивай сцен”. “Не драматизируй”. “Сейчас не время”. Господи, какой же ты типичный.
Я сжал зубы.
— Я не обещал тебе будущего.
— Нет? — очень тихо спросила она. — А что тогда было? Когда ты говорил, что дома тебя давно никто не понимает? Когда говорил, что рядом со мной отдыхаешь? Когда говорил, что я — “живая”? Это что было, Егор? Репетиция искренности?
Я не ответил.
Потому что она была права ровно настолько, чтобы мне стало мерзко от самого себя.
— Все, — сказала Влада уже другим голосом. — Я поняла. Не звони мне больше.
— Хорошо.
— И не смей потом делать вид, что никому не делал больно. Делал. Просто тебе слишком нравилось думать, что ты аккуратный.
Связь оборвалась.
Я положил телефон на стол и несколько секунд сидел, не шевелясь.
Вот и еще один счет.
Я всегда гордился тем, что умею быть цивилизованным даже в грязных историях. Не унижать. Не ломать в открытую. Не скатываться в скандалы. Все по-взрослому. Все чисто. Все с контролем.
Какая чушь.
Можно быть идеально вежливым и все равно уничтожать людей.
Просто без крика.
В дверь снова постучали.
— Егор Андреевич, — осторожно позвал Глеб, — школа вашего сына звонила.
Я резко поднял голову.
— Что?
— Драка. Попросили связаться с матерью или приехать кому-то из родителей.
У меня все внутри упало.
— Мирослава знает?
— Наверное. Они звонили и ей тоже.
Я встал так быстро, что кресло откатилось назад.
— Перенеси все. Я уезжаю.
— А встреча?
— Плевать на встречу.
Глеб кивнул и отступил в сторону.
А я уже шел к выходу, чувствуя, как в груди начинает нарастать что-то тяжелое, глухое, нездоровое.
Матвей подрался.
Мой тихий, воспитанный, замкнутый сын, который даже голос повышал через силу, подрался в школе.
И я почему-то точно знал, из-за чего.
Из-за нас.
Из-за меня.
Из-за того, что я так долго считал: дети ничего не понимают, пока ты не говоришь при них вслух.
Понимают.
Еще как.
Они считывают атмосферу раньше слов. Взгляды раньше признаний. Холод раньше фактов. И потом однажды сжимают кулаки там, где взрослые не нашли в себе смелости сказать правду.
Я ехал в школу и впервые за долгое время не думал ни о прибыли, ни о репутации, ни о последствиях.
Я думал только об одном:
если мой сын начал драться, значит, мы уже все испортили гораздо сильнее, чем я был готов признать.