Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 90 из 92

Глава 30 Ноль

Двадцать четвёртого ноября на полигоне было минус девятнадцать.

Степь за два месяца изменилась до неузнаваемости. Бурая трава легла под снегом, бетонная площадка была расчищена грейдером, и от вагончиков к ангару шла натоптанная тропа между сугробами.

Ветер был такой, что разговаривать приходилось, отворачиваясь.

Приехала комиссия: полковник Дементьев, два представителя управления, инженер-испытатель из головного НИИ и человек в гражданском, который никому не представился и которого все называли «товарищ из главка».

От завода были мы: Женя как начальник службы входного контроля, Иван Андреевич, Вадик, Михалыч с двумя сборщиками и я.

Резников не поехал. Он сказал, что его присутствие на испытаниях ничего не добавит, и был прав.

Виктор Степанович остался на заводе и, по слухам, за трое суток не вышел из кабинета ни разу.

Программа началась в восемь ноль-ноль двадцать пятого.

Первые сутки ушли на наземную отработку: осмотр, взвешивание, контроль центровки, прогон силовых установок, проверка каналов управления, работа целевой нагрузки.

Десять бортов. Сто двенадцать пунктов на каждый.

Тысяча сто двадцать отметок в журнале.

Я стоял в ангаре и смотрел, как инженер из НИИ проверяет ведомости комплектации.

Он листал паспорта медленно, сверяя серийные номера с записями.

— У вас прослеживаемость по кодам даты, — сказал он вдруг.

— Есть.

— На каждом изделии?

— На каждом.

Он поднял голову.

— Вы её сами ввели?

— С двадцатого октября, — сказала Женя. — После первого отказа.

Инженер кивнул и записал что-то себе.

Полёты начались двадцать шестого утром.

Первый борт поднялся в восемь сорок.

Я стоял в вагончике у экрана телеметрии, и мне было страшно.

Не так, как в сентябре, — в сентябре мне вообще не было страшно, и в этом заключалась вся проблема.

Сейчас было.

Я смотрел, как в строке «температура за бортом» цифры идут вниз: минус двадцать один, двадцать пять, тридцать, тридцать четыре.

На пяти тысячах было минус тридцать восемь.

И вот тут, на этой цифре, я поймал себя на том, что перестал дышать.

Потому что двадцать шестого ноября температура на эшелоне оказалась на шестнадцать градусов ниже, чем тридцатого сентября.

В сентябре было минус двадцать два, и одного этого хватило, чтобы борт упал.

— Время отклика? — спросил я.

Оператор посмотрел на свой экран.

— Сто восемнадцать микросекунд.

Я выдохнул.

— На земле?

— Сто тринадцать.

Рост четыре процента.

Первый борт отработал сорок восемь минут и сел в полутора метрах от расчётной точки.

Второй — сорок шесть.

Третий — сорок девять.

К вечеру двадцать шестого отработали пять.

Двадцать седьмого — ещё четыре.

Девять из десяти.

Вечером двадцать седьмого в вагончике было тихо.

Никто не достал термос. Никто не разговаривал громко. Даже Михалыч, который обычно травил байки, сидел молча и чистил апельсин.

Все помнили сентябрь.

Тогда тоже было девять из десяти.

— Кузнецов, — сказал Дементьев.

Он сидел у стола, в бушлате, с журналом.

— Да?

— Десятое изделие. По какой ведомости оно собрано?

Я достал документы.

— Контроллер — третья партия, новый поставщик, код даты сорок первая неделя. Прогон по методике Красько, протокол номер сто девять. Разъёмы — отобранные, все четыре, протоколы термоциклов приложены. Кронштейны — переварены по извещению восемнадцать дробь двадцать шесть.

— Кто паял силовые?

— Михалыч, — сказал я. — Двадцать второго, в первую смену, при дневном свете, с контролем каждой галтели.

Дементьев посмотрел на Михалыча.

Тот перестал чистить апельсин.

— Как паяли? — спросил полковник.

— Как положено, — сказал Михалыч. — Прогрел, флюс, припой. Галтель смотрел под лупой. Их сорок штук, я каждую по три раза глядел.

— Устали?

— Никак нет, — сказал Михалыч. — Мы в одну смену работали. Лёха не дал в две.

Дементьев записал что-то в журнал и больше ничего не спросил.

Десятый борт подняли двадцать восьмого ноября в девять двадцать.

Ветер был слабый, небо ясное, минус двадцать три у земли.

Он вышел на эшелон за восемь минут.

— Пять тысяч, — сказал оператор. — Температура за бортом минус сорок один.

Минус сорок один.

Предельная точка диапазона.

— Время отклика?

— Сто двадцать четыре микросекунды.

Рост девять процентов.

Я стоял у экрана, и мне казалось, что я слышу, как в вагончике тикают чьи-то часы.

Первый поворотный пункт.

Второй.

Целевая нагрузка на третьем участке — отработала.

Имитация потери канала связи на четвёртом — восстановление через сорок две секунды, штатно.

Разворот на возврат.

Вот он. Тот самый разворот, на котором тридцатого сентября у борта номер десять цифра в строке «крен» дёрнулась с двух градусов на одиннадцать.

— Начинает разворот, — сказал оператор.

Крен ноль один.

Ноль три.

Ноль семь.

Один и два.

Ровно. Плавно. Как по линейке.

— Разворот выполнен, — сказал оператор. — Идёт на возврат.

Я обнаружил, что у меня свело пальцы, — оказывается, я всё это время держался за край стола.

Десятый борт сел в девять минут одиннадцатого, в двух метрах от точки старта.

Наработка — сорок семь минут.

Замечаний нет.

В вагончике никто не закричал.

Так не бывает, как в кино. Никто не обнимался и не подбрасывал шапки.

Просто Иван Андреевич очень медленно положил на стол карандаш. Вадик снял очки и начал их протирать, хотя они были чистые. Михалыч сказал: «Ну», — и больше ничего.

Женя сидела и смотрела в одну точку.

Полковник Дементьев дописал строчку в журнале, закрыл его и встал.

— Программа государственных испытаний изделия «Орлан-Т» выполнена, — сказал он. — Десять изделий из десяти. Отказов ноль.

Он посмотрел на нас.

— Ноль, товарищи.

Акт подписывали в вагончике, на том же железном столе.

Четырнадцать листов. Протоколы по каждому изделию, ведомости, сводная таблица.

Расписались все. Дементьев последним, и рядом с подписью поставил номерную печать управления заказчика.

— Изделие рекомендовано к принятию на снабжение, — сказал он. — Серийное производство на площадке завода «Металлург».

Он убрал перо.

— Красько.

— Я.