Страница 85 из 92
Потому что человек, который приехал в пиджаке, а потом взял инструмент, — это единственное, что в этом возрасте работает безотказно.
— Смотрите, — сказал я.
Я положил брусок в тиски и показал.
— Опора не на кисть. Опора на плечо и на корпус. Нажим на ходе вперёд, на обратном — сброс. Если давить на обратном, вы затупите насечку за смену и завалите край.
Я провёл. Раз, другой, третий.
— И главное — не смотрите на напильник. Смотрите на деталь. Напильник вы и так знаете, где он.
Я снял брусок и положил на поверочную плиту.
Щуп ноль пять не прошёл.
— Вот, — сказал я. — Теперь вы.
И я застрял там на два часа.
Вместо получаса.
Я прошёл по всем двадцати верстакам. Поправил хват у четырнадцати. Показал, как проверять плоскость на просвет, как пользоваться поверочной линейкой, почему нельзя класть напильник на наждак.
Пётр Николаевич ходил за мной и молчал.
Когда прозвенел звонок и пацаны потянулись на улицу, он сказал:
— Вы кто по должности-то?
— Заместитель начальника службы входного контроля.
— А раньше?
— Слесарь.
Он усмехнулся.
— Оно и видно. — Он сел на табурет. — Ну, говорите, чего надо. За такое я вам чего хотите дам.
Взял я четверых.
Не восьмерых — четверых, потому что больше не было.
Двое — третьекурсники, которым до выпуска полгода, и их я оформил учениками с обучением на рабочем месте. Двое — прошлогодние выпускники, которые сейчас работали: один в автосервисе, второй в магазине.
Тех двоих я поехал уговаривать лично, по адресам, вечером.
Первого звали Денис. Работал в автосервисе на выезде из города, менял масло и колодки. Двадцать лет, живёт с девушкой, снимают комнату.
Я нашёл его в яме, под «Сантафе».
— С завода? — Он вылез, вытирая руки. — Не, спасибо.
— Даже не спросишь, сколько?
— А чего спрашивать. — Денис пожал плечами. — У меня тут семьдесят выходит с чаевыми. На заводе сколько, тридцать пять?
— Сорок две.
— Ну вот.
Я не стал спорить.
— Деня, — сказал я. — Один вопрос, и я поеду. Через десять лет ты что будешь делать?
— В смысле?
— В прямом. Тебе тридцать, ты меняешь масло. Дальше что?
Он подумал.
— Свой сервис открою, — сказал он. — Наверное.
— Открой, — сказал я. — Это нормальный план, я серьёзно.
И уехал.
Второго звали Артём. Работал в магазине электроники продавцом-консультантом, жил с матерью в двухкомнатной хрущёвке.
Он открыл дверь и сразу насторожился.
— Вы из ПТУ адрес взяли? Я никому ничего не должен.
— Я с «Металлурга». По работе.
Мы разговаривали на кухне минут сорок.
Он не спрашивал про зарплату. Он спрашивал другое: что конкретно придётся делать, чему будут учить, кто будет учить и сколько времени.
На четвёртом вопросе я понял, что он пойдёт.
— Почему из магазина хочешь? — спросил я под конец.
Артём помолчал.
— У нас там телевизоры, — сказал он. — Я их продаю. А когда их привозят, я их распаковываю и смотрю, как они сделаны внутри. Мне интересно, а там смотреть нечего, там плата на три винта.
Он поднял глаза.
— Мне в ПТУ мастер сказал: у тебя руки есть. А я два года на кассе стою.
Итого трое плюс один.
— Пётр Николаевич, — сказал я на прощание. — У меня к вам просьба. Не разовая.
— Слушаю.
— В июне у вас выпуск. Двадцать человек. Я хочу приехать в феврале и провести с ними четыре занятия. По метрологии и по культуре производства.
— Вы?
— Я. И ещё людей привезу.
Мастер посмотрел на меня.
— А вам это зачем?
— Затем, что мне через год нужно будет двадцать человек, — сказал я. — И я хочу, чтобы они пришли ко мне умеющие держать напильник.
— А если не придут? Если в другое место уйдут?
— Значит, в другом месте будет двадцать человек, умеющих держать напильник, — сказал я. — Это тоже неплохо.
Инструментальный ящик я забрал из кладовой шестнадцатого ноября.
Он пролежал там с августа — с того дня, как меня назначили начальником службы и я сдал его инженеру по инструменту под опись.
Теперь я его забирал обратно, потому что заместитель начальника службы входного контроля, в отличие от начальника, имеет право иметь личный инструмент. И потому что в ближайшую неделю мне предстояло работать руками.
Инженер по инструменту, тот же сухой старик в синих нарукавниках, вынес ящик и поставил на стойку.
— Принимайте.
Я открыл крышку.
Микрометр. Советский штангенциркуль с клеймом знака качества. Набор надфилей — старый, мой. Рядом лежала коробка с новыми швейцарскими, которые я положил туда неделю назад.
Калибры. Щупы. Индикаторная головка. Плоская отвёртка, которой я в июле разбирал разорванный редуктор при военном прокуроре.
Я провёл рукой по ложементам.
— Всё на месте? — спросил старик.
— Всё.
— Распишитесь.
Я расписался и закрыл ящик.
Он был тяжёлый — килограммов двенадцать, — и я нёс его через весь двор в первый корпус, перекладывая из руки в руку.
И думал о том, что у человека может быть должность, кабинет, печать, четыре миллиона оборудования и приказ по заводу.
А потом всё это можно отобрать за одно утро.
А ящик — нельзя.
Шестнадцатого вечером Женя подвела итог по третьей партии.
— Первая выборка прогнана, — сказала она. — Восемьдесят плат с восьми паллет. Отбраковка — одна.
— Одна из восьмидесяти?
— Одна. — Она положила протокол. — Один и двадцать пять сотых процента. Это нормальный технологический разброс.
Я взял протокол и долго смотрел на цифру.
Сентябрьская партия дала шестьдесят три процента брака в заражённой группе.
Эта — одну штуку из восьмидесяти.
— Резников заплатил за неё вдвое, — сказал я.
— Вдвое, — согласилась Женя. — Двадцать шесть миллионов сверху.
Она взяла со стола карандаш и посчитала на полях.
— А один упавший борт — четырнадцать миллионов. Плюс тринадцать суток простоя приёмки. Плюс переборка двадцати изделий. Плюс перенос испытаний.
Она отложила карандаш.
— Сорок один миллион, если считать грубо. Переплата — двадцать шесть.
— То есть выгодно.
— То есть выгодно, — сказала Женя. — Только это никто никогда не посчитает, потому что первую цифру видно в платёжке, а вторую — нет.
Я посмотрел на неё.
— Посчитайте, — сказал я.
— В каком смысле?