Страница 84 из 92
Глава 28 Тысяча комплектов
Третья партия пришла четырнадцатого ноября в шесть утра.
Тысяча двести плат, восемь паллет, новый поставщик — Резников нашёл его за неделю через Марата и заплатил вдвое против корейской цены, потому что брал у завода напрямую, малым лотом и срочно.
На пандусе нас было пятеро: Женя, я, Сергей, Руслан и двое новых контролёров, которых кадры оформили накануне.
Женя вскрывала пломбы.
Я стоял рядом и не лез.
Это, кстати, оказалось отдельным упражнением. Два месяца я делал это сам, и руки помнили последовательность: сверить номера, проверить целостность, вскрыть, пересчитать.
А теперь надо было стоять и смотреть, как это делает другой человек, и молчать.
— Номера тросиков совпадают, — сказала Женя. — Все восемь. Оттиски читаются. Вскрываем.
Она делала всё правильно.
Не так, как делал бы я, — иначе. Она начала не с документов, а с выборки: взяла по одной ленте с каждой паллеты и отправила в лабораторию на прогон, ещё до того, как приступила к бумагам.
Я бы так не сделал.
Я бы сначала закрыл документарную часть, чтобы иметь основание, а потом уже щупал железо.
— Почему так? — спросил я, когда она отправила Сергея с лентами.
— Потому что прогон восемь часов, — сказала Женя, не отрываясь от упаковочного листа. — Если запустить его сейчас, то к вечеру у меня будет ответ по существу. А бумаги я и так прочитаю, они никуда не денутся.
Логично.
И мне в голову не приходило.
За восемь суток до государственных испытаний завод работал так, как я за две жизни видел, наверное, раза три.
В четвёртом цеху шла переварка кронштейнов.
Извещение Рубцова пришло по спецсвязи тринадцатого числа в двенадцать сорок, согласованное с заказчиком — Дементьев подписал за сорок минут, что по меркам министерства было скоростью света.
К вечеру того же дня инструментальный цех выдал кондуктор для приварки ребра. Его сделали за девять часов по эскизу, который Вадик отрисовал прямо в цеху, с натуры, положив на верстак снятый кронштейн.
Сварщиков поставили двоих — лучших, из ремонтно-механического, — и работали они в две смены.
Четыре часа на изделие. Снять двигатели, разобрать луч, срубить старый шов, зачистить, приварить ребро, проварить контур, зачистить, проконтролировать, собрать обратно.
Двадцать бортов — три смены.
Я в это время занимался тем, что умел лучше всего: стыковал потоки.
Это скучная работа и невидная. Она состоит из телефонных звонков, из хождения по цехам, из того, чтобы за два часа до того, как участок упрётся в отсутствие какой-нибудь железки, эта железка уже лежала на участке.
Пятнадцатого числа мы чуть не встали на зачистке. Выяснилось, что абразивных кругов нужного зерна на складе четыре штуки, а нужно тридцать.
Я нашёл их в ремонтно-механическом — они лежали там с прошлого года, невостребованные.
Шестнадцатого встали на контроле: капиллярный набор кончился, а его в городе не продают.
Нашёл в испытательной лаборатории соседнего предприятия, съездил сам, привёз.
Семнадцатого чуть не встали на людях: у одного из двух сварщиков заболел ребёнок.
Тут ничего сделать было нельзя, и мы отработали смену вдвоём с оставшимся: он варил, я готовил и зачищал.
Ничего героического в этом не было. Обычная авральная работа, которую на заводах делают постоянно.
Просто раньше я думал, что это и есть управление.
А это не управление. Это затыкание дыр, которое требуется тогда, когда управление было плохим месяц назад.
Пятнадцатого числа, между двумя этими затыканиями, я поехал в ПТУ.
Поехал не потому, что было время. Времени не было совершенно.
Поехал потому, что вечером четырнадцатого Женя сказала одну вещь.
— У меня четверо, — сказала она. — Сергей, Руслан и двое новых. Двое новых не умеют ничего, я их учу третий день. Третья партия — тысяча двести плат. Сплошной прогон по новой методике — это сорок суток при восьми позициях.
— Сорок?
— Сорок. В декабре будет четвёртая партия. В январе пятая. Я физически не смогу.
Она посмотрела на меня.
— Нам нужно минимум восемь человек. И это не наладчики. Это люди, которые понимают, что они делают.
— Где взять восьмерых?
— Не знаю, — сказала Женя. — Это, вообще-то, ваша часть работы.
ПТУ номер двенадцать стояло на той же улице, что и тридцать лет назад.
Трёхэтажное здание пятьдесят восьмого года постройки, серая штукатурка, козырёк над входом, доска с расписанием.
Внутри пахло так, как пахло в этих зданиях всегда: мастикой, мелом, столовой и почему-то мокрой одеждой.
Директор встретила меня без восторга.
— С завода? — спросила она. — Опять за списками?
— В каком смысле?
— К нам с заводов раз в год приезжают, берут списки выпускников и уезжают. А потом ребята приходят на завод, и через полгода половина оттуда сбегает.
— Почему сбегает?
— А вы у них спросите, — сказала директор.
Я попросил показать мастерские.
Она посмотрела на меня подозрительно, но повела.
Слесарная мастерская была на первом этаже.
Двадцать четыре верстака с тисками. Стеллаж с заготовками. Наждак. Сверлильный станок пятьдесят какого-то года, крашенный раз восемь.
За верстаками сидели человек двадцать пацанов лет семнадцати. Пилили.
Мастер производственного обучения, мужик лет шестидесяти в синем халате, ходил между рядами.
— Пётр Николаевич, — представился он. — Вы по какому вопросу?
— По кадровому.
Он посмотрел на мои руки — не на лицо, на руки, — и что-то для себя отметил.
— Ну, смотрите, — сказал он. — Чего у нас есть.
Я походил по рядам.
Пацаны опиливали бруски. Обычное упражнение, с которого начинается слесарное дело: взять заготовку и вывести плоскость.
Восемнадцать из двадцати делали это неправильно.
Не потому, что были неспособные. Потому что их никто не поправлял: один мастер на двадцать человек физически не может подойти к каждому.
Я остановился у третьего верстака.
Парень нажимал на напильник всем корпусом и вёл его по диагонали, и у него на бруске уже был «завал» по обоим краям.
— Можно? — спросил я.
Он растерянно кивнул.
Я взял напильник.
И вот здесь произошла та самая вещь, ради которой, наверное, всё и делается.
Я не собирался проводить урок. Я приехал за восемью людьми.
Но я взял в руки напильник и услышал, как за спиной стало тихо.
Пацаны вокруг перестали пилить и повернулись.