Страница 74 из 92
В четвёртом цеху в девяносто шестом работали и другие технологи. Старший был один — я. Но были ещё цеховые, были из бюро, был Самохин, который тогда только пришёл.
Может быть, кто угодно.
Я очень хотел, чтобы это был кто угодно.
— Лёш, — сказала за спиной Нина Фёдоровна. — Ты чего там стоишь?
— Сейчас.
Я закрыл форточку и вернулся к столу.
— Мам, — сказал я. — А как его звали?
Она посмотрела на меня.
— Вот этого я тебе не скажу, — сказала она. — Извини. Это я одна знаю и одна унесу.
И всё.
Она больше про это не говорила ни слова — ни в тот вечер, ни утром в воскресенье, ни когда я провожал её к «Ниве».
Уехала она в час дня.
Зинка с областными номерами просигналила у подъезда, Нина Фёдоровна вышла с пустыми сумками — она их все оставила мне, — и мы постояли у машины.
— Ты звони, — сказала она.
— Буду.
— Не «буду», а звони. Раз в неделю.
— Раз в неделю.
Она постояла.
И вот тут она сделала то, от чего я едва не сломался.
Она подняла руку и поправила мне воротник куртки.
Обычным материнским движением, которое делают, не задумываясь.
— Худой всё равно, — сказала она. — Ты ешь.
— Ем.
Она села в машину.
И уехала.
Я стоял у подъезда минут десять после того, как «Нива» скрылась за поворотом.
Она не спросила ни разу.
Вот что я понял, стоя там.
Она два дня прожила в моей комнате и ни разу не спросила, почему я, начальник службы, который три месяца назад по телефону рассказывал про повышение, сейчас приходит с работы в восемь вечера с руками в металлической пыли.
Она видела руки. Она видела рабочую куртку. Она видела, что я ухожу в шесть утра и прихожу в темноте.
И ничего не спросила.
Потому что если бы спросила — мне пришлось бы отвечать, и я бы сказал, что меня сняли.
Она это понимала лучше меня.
Тринадцать суток до государственных испытаний.
В комнате пахло чужим домом — яблоками, печкой и полотенцем, в котором был завёрнут хлеб.
Я сел за стол, отодвинул банки и достал блокнот.
«Замечания к системе входного контроля. Взгляд снизу. Пункт двадцатый».