Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 72 из 92

Глава 24 Нина Федоровна

Она позвонила в среду вечером.

— Лёш. Я в пятницу приеду.

Я стоял в общаге посреди комнаты с телефоном у уха и не сразу нашёл, что ответить.

— Мам… А чего вдруг?

— Так Зинка в город едет, к дочери. На машине. Я с ней.

Пауза.

— Ты не хочешь, что ли?

— Хочу, — сказал я. — Конечно хочу.

— Я ненадолго. В воскресенье обратно, Зинка обратно повезёт. — Она помолчала. — Я тебе варенья привезу. И сала.

— Мам, у меня всё есть.

— Ага, — сказала Нина Фёдоровна. — Всё у него есть.

И положила трубку.

Я сел на кровать.

Три месяца я разговаривал с этой женщиной по телефону — четыре раза за три месяца, всего минут сорок в сумме. И каждый раз после разговора минут двадцать сидел и смотрел в стену.

А теперь она ехала.

И у меня было двое суток, чтобы придумать, как быть сыном женщине, которую я никогда в жизни не видел.

Я убирался всю ночь на четверг.

Это было довольно дико: человек, который через тринадцать суток должен выставить десять изделий на государственные испытания, в четыре утра отмывал потолок в общажной комнате.

Но я отмывал.

Содрал старые обои в прихожей, которые отходили кусками. Выскреб плиту. Вынес два мешка хлама, скопившегося за три месяца. Купил новую клеёнку на стол. Поменял лампочку в коридоре на общем этаже — она не горела с июля, и мимо неё все ходили три месяца.

В пятницу утром сходил на рынок и купил постельное бельё. Нормальное, в упаковке. У прежнего Лёхи был один комплект, застиранный до серости.

Потом посмотрел на свою комнату при дневном свете и понял, что всё это не помогло.

Двенадцать квадратных метров. Кровать, стол, два стула, шкаф, полка с книгами — единственное, что я за три месяца сюда добавил. Окно, за которым труба котельной. Общий коридор, общая кухня, общий санузел на восемь комнат.

Мужчина тридцати лет, начальник службы, три месяца получавший девяносто пять тысяч, живущий в общежитии коридорного типа.

Встретил я её на автовокзале в четыре дня.

«Нива» с областными номерами подъехала к остановке, задняя дверь открылась, и оттуда начали вылезать сумки.

Сначала сумки. Потом она.

Нина Фёдоровна оказалась невысокой, полной, в старом бордовом пальто и вязаной шапке. Лицо круглое, обветренное, с глубокими морщинами у глаз. Пятьдесят восемь лет.

Она увидела меня и остановилась.

И вот здесь была секунда, которую я боялся больше всего.

Потому что мать узнаёт сына не глазами.

Она смотрела на меня секунды три.

Потом сказала:

— Поправился.

И стала доставать вторую сумку.

Я подошёл и взял обе.

Они были неподъёмные.

— Мам, что тут?

— Картошка своя, — сказала Нина Фёдоровна. — Ты её в магазине покупаешь, поди?

— Покупаю.

— Ну вот.

В комнате она разделась и села на стул.

Осмотрела всё — потолок, окно, шкаф, полку с книгами, новую клеёнку.

— Чисто, — сказала она.

— Прибрался.

— Вижу, что прибрался. — Она сняла шапку и положила на колени. — Лёш. Тут же сыро.

— Нормально.

— Сыро, — повторила она. — У тебя в углу вон, гляди.

Я посмотрел. В углу за шкафом действительно темнело пятно — я его не замечал.

— Ты сколько тут живёшь?

Я замялся.

В том-то и дело, что я не знал.

То есть теоретически знал: в личном деле стояло, что Кузнецов А. М. проживает в общежитии с две тысячи девятнадцатого года. Но сказать это матери как своё воспоминание я не мог, потому что она бы спросила что-то уточняющее и я бы поплыл.

— Давно, — сказал я.

— Шесть лет, — сказала Нина Фёдоровна. — С тех пор, как из квартиры съехал.

Из какой квартиры?

Я не знал ни про какую квартиру.

— Ага, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

Всё было так весь вечер.

Она говорила — я слушал и складывал.

Из её слов постепенно собиралась чужая жизнь, которую я носил на себе как чужое пальто.

Лёха Кузнецов родился в девяносто шестом, в райцентре, в семи километрах от того села, где Нина Фёдоровна жила сейчас. В графе «отец» стоял прочерк.

Мать работала — сначала в городе, потом, когда Лёхе было три, вернулась в район, в совхоз, потом совхоза не стало, потом в школьной столовой, потом в магазине.

Лёха учился нормально, но без интереса. После девятого пошёл в ПТУ номер двенадцать, в город, на слесаря — потому что было общежитие и потому что больше никуда не хотел.

В двадцатом устроился на «Металлург», сборщиком.

В двадцать первом снял с кем-то квартиру. Через два года съехал обратно в общагу.

В двадцать втором получил первый выговор.

— Ты на Наташку сильно обиделся тогда, — сказала Нина Фёдоровна, разбирая сумки.

Я молчал.

— Я тебе говорила: не в ней дело. — Она выкладывала на стол банки. — Она девка неплохая. Просто ей тогда двадцать три было, а ты сидел и ничего не хотел.

— Ага.

— Ты и правда ничего не хотел, Лёш, — сказала она, не поворачиваясь. — Я ж помню, как ты в девятнадцать пришёл с завода первый раз и говорил: мам, я там ничего не понимаю, там никто ничего не объясняет, мне дали и сказали делай.

Я замер.

— Ты полгода ходил, — продолжала Нина Фёдоровна. — А потом перестал говорить. Просто ходил и всё. И вот с этого началось.

Она поставила последнюю банку.

— А теперь вон, начальник.

Я не стал её поправлять.

Ужинали мы её едой.

Она привезла варёную картошку в банке, сало, солёные огурцы, варенье — три литра — и домашний хлеб, завёрнутый в полотенце.

Я ел и думал, что это уже третий человек в этой жизни, который кормит меня своей едой, потому что считает, что я сам не прокормлюсь: Петрович, Женя со своим термосом и теперь она.

— Лёш.

— М?

— Ты не пьёшь?

Она спросила это, глядя в тарелку.

— Не пью, мам.

— Совсем?

— Совсем. С июля.

Она положила вилку.

— Точно?

— Точно.

Нина Фёдоровна подняла голову, и я увидел, что у неё глаза мокрые.

— Ты не ври, — сказала она. — Ты мне не ври, я лучше знать буду.

— Я не вру.

Она долго на меня смотрела.

Потом кивнула и снова взяла вилку.

— Ну и слава богу, — сказала она. — Я тебе тогда в трубку не поверила. Думала, чего не сказать по телефону-то.

Ночью я не спал.

Она спала на кровати — я застелил новым бельём, — а я на полу, на двух одеялах, и слушал, как она дышит.

И думал про то, что делаю самую подлую вещь в своей жизни.