Страница 72 из 92
Глава 24 Нина Федоровна
Она позвонила в среду вечером.
— Лёш. Я в пятницу приеду.
Я стоял в общаге посреди комнаты с телефоном у уха и не сразу нашёл, что ответить.
— Мам… А чего вдруг?
— Так Зинка в город едет, к дочери. На машине. Я с ней.
Пауза.
— Ты не хочешь, что ли?
— Хочу, — сказал я. — Конечно хочу.
— Я ненадолго. В воскресенье обратно, Зинка обратно повезёт. — Она помолчала. — Я тебе варенья привезу. И сала.
— Мам, у меня всё есть.
— Ага, — сказала Нина Фёдоровна. — Всё у него есть.
И положила трубку.
Я сел на кровать.
Три месяца я разговаривал с этой женщиной по телефону — четыре раза за три месяца, всего минут сорок в сумме. И каждый раз после разговора минут двадцать сидел и смотрел в стену.
А теперь она ехала.
И у меня было двое суток, чтобы придумать, как быть сыном женщине, которую я никогда в жизни не видел.
Я убирался всю ночь на четверг.
Это было довольно дико: человек, который через тринадцать суток должен выставить десять изделий на государственные испытания, в четыре утра отмывал потолок в общажной комнате.
Но я отмывал.
Содрал старые обои в прихожей, которые отходили кусками. Выскреб плиту. Вынес два мешка хлама, скопившегося за три месяца. Купил новую клеёнку на стол. Поменял лампочку в коридоре на общем этаже — она не горела с июля, и мимо неё все ходили три месяца.
В пятницу утром сходил на рынок и купил постельное бельё. Нормальное, в упаковке. У прежнего Лёхи был один комплект, застиранный до серости.
Потом посмотрел на свою комнату при дневном свете и понял, что всё это не помогло.
Двенадцать квадратных метров. Кровать, стол, два стула, шкаф, полка с книгами — единственное, что я за три месяца сюда добавил. Окно, за которым труба котельной. Общий коридор, общая кухня, общий санузел на восемь комнат.
Мужчина тридцати лет, начальник службы, три месяца получавший девяносто пять тысяч, живущий в общежитии коридорного типа.
Встретил я её на автовокзале в четыре дня.
«Нива» с областными номерами подъехала к остановке, задняя дверь открылась, и оттуда начали вылезать сумки.
Сначала сумки. Потом она.
Нина Фёдоровна оказалась невысокой, полной, в старом бордовом пальто и вязаной шапке. Лицо круглое, обветренное, с глубокими морщинами у глаз. Пятьдесят восемь лет.
Она увидела меня и остановилась.
И вот здесь была секунда, которую я боялся больше всего.
Потому что мать узнаёт сына не глазами.
Она смотрела на меня секунды три.
Потом сказала:
— Поправился.
И стала доставать вторую сумку.
Я подошёл и взял обе.
Они были неподъёмные.
— Мам, что тут?
— Картошка своя, — сказала Нина Фёдоровна. — Ты её в магазине покупаешь, поди?
— Покупаю.
— Ну вот.
В комнате она разделась и села на стул.
Осмотрела всё — потолок, окно, шкаф, полку с книгами, новую клеёнку.
— Чисто, — сказала она.
— Прибрался.
— Вижу, что прибрался. — Она сняла шапку и положила на колени. — Лёш. Тут же сыро.
— Нормально.
— Сыро, — повторила она. — У тебя в углу вон, гляди.
Я посмотрел. В углу за шкафом действительно темнело пятно — я его не замечал.
— Ты сколько тут живёшь?
Я замялся.
В том-то и дело, что я не знал.
То есть теоретически знал: в личном деле стояло, что Кузнецов А. М. проживает в общежитии с две тысячи девятнадцатого года. Но сказать это матери как своё воспоминание я не мог, потому что она бы спросила что-то уточняющее и я бы поплыл.
— Давно, — сказал я.
— Шесть лет, — сказала Нина Фёдоровна. — С тех пор, как из квартиры съехал.
Из какой квартиры?
Я не знал ни про какую квартиру.
— Ага, — сказал я.
Она посмотрела на меня.
Всё было так весь вечер.
Она говорила — я слушал и складывал.
Из её слов постепенно собиралась чужая жизнь, которую я носил на себе как чужое пальто.
Лёха Кузнецов родился в девяносто шестом, в райцентре, в семи километрах от того села, где Нина Фёдоровна жила сейчас. В графе «отец» стоял прочерк.
Мать работала — сначала в городе, потом, когда Лёхе было три, вернулась в район, в совхоз, потом совхоза не стало, потом в школьной столовой, потом в магазине.
Лёха учился нормально, но без интереса. После девятого пошёл в ПТУ номер двенадцать, в город, на слесаря — потому что было общежитие и потому что больше никуда не хотел.
В двадцатом устроился на «Металлург», сборщиком.
В двадцать первом снял с кем-то квартиру. Через два года съехал обратно в общагу.
В двадцать втором получил первый выговор.
— Ты на Наташку сильно обиделся тогда, — сказала Нина Фёдоровна, разбирая сумки.
Я молчал.
— Я тебе говорила: не в ней дело. — Она выкладывала на стол банки. — Она девка неплохая. Просто ей тогда двадцать три было, а ты сидел и ничего не хотел.
— Ага.
— Ты и правда ничего не хотел, Лёш, — сказала она, не поворачиваясь. — Я ж помню, как ты в девятнадцать пришёл с завода первый раз и говорил: мам, я там ничего не понимаю, там никто ничего не объясняет, мне дали и сказали делай.
Я замер.
— Ты полгода ходил, — продолжала Нина Фёдоровна. — А потом перестал говорить. Просто ходил и всё. И вот с этого началось.
Она поставила последнюю банку.
— А теперь вон, начальник.
Я не стал её поправлять.
Ужинали мы её едой.
Она привезла варёную картошку в банке, сало, солёные огурцы, варенье — три литра — и домашний хлеб, завёрнутый в полотенце.
Я ел и думал, что это уже третий человек в этой жизни, который кормит меня своей едой, потому что считает, что я сам не прокормлюсь: Петрович, Женя со своим термосом и теперь она.
— Лёш.
— М?
— Ты не пьёшь?
Она спросила это, глядя в тарелку.
— Не пью, мам.
— Совсем?
— Совсем. С июля.
Она положила вилку.
— Точно?
— Точно.
Нина Фёдоровна подняла голову, и я увидел, что у неё глаза мокрые.
— Ты не ври, — сказала она. — Ты мне не ври, я лучше знать буду.
— Я не вру.
Она долго на меня смотрела.
Потом кивнула и снова взяла вилку.
— Ну и слава богу, — сказала она. — Я тебе тогда в трубку не поверила. Думала, чего не сказать по телефону-то.
Ночью я не спал.
Она спала на кровати — я застелил новым бельём, — а я на полу, на двух одеялах, и слушал, как она дышит.
И думал про то, что делаю самую подлую вещь в своей жизни.