Страница 64 из 92
Из них пять — про антистатику. Четыре — про тару и транспортировку. Три — про оснастку, которой не хватает. Три — про журналы, которые ведутся формально, потому что физически невозможно вести их честно. И четыре — про то, что операции написаны без учёта того, сколько времени на них реально уходит.
Ни один из этих девятнадцати пунктов не был виден из кабинета.
Ни один.
Все они были видны из-за стола во втором ряду, за неделю, человеку, у которого руки заняты, а голова свободна.
Я сидел с этим блокнотом и думал об одной вещи, от которой было нехорошо.
В прошлой жизни я сорок лет ходил по цехам. Я был старшим технологом и считал, что знаю производство изнутри, потому что каждый день бывал в цеху.
Бывал.
Заходил, смотрел, разговаривал, уходил.
А сидел за столом восемь часов в смену последний раз… когда? В восемьдесят четвёртом? Восемьдесят пятом?
Сорок лет я строил технологию для людей, которые работают восемь часов подряд, ни разу за эти сорок лет не отработав восьми часов подряд сам.
С этим надо было что-то делать, и я не знал что.
Отдать список было некому.
Вот это оказалось самое смешное и самое унизительное.
У меня в кармане лежал пропуск: «Кузнецов А. М. Слесарь МСР 5 разр. Цех 4. Допуск: цех 4».
Первый корпус в списке доступа отсутствовал.
Я дошёл до него в среду, после смены, — просто по привычке, ноги сами привели. Встал у входа. Приложил пропуск к считывателю.
Красный.
Охранник за стеклом поднял голову.
— Алексей Михайлович, — сказал он виновато. — У вас четвёртый цех только.
— Да, я знаю. Извините.
Я развернулся и пошёл обратно.
Двести метров по мокрому асфальту. Ноябрьские сумерки, фонари через один, ветер с крупой.
Я шёл и держал в кармане блокнот с девятнадцатью пунктами, каждый из которых мог бы прямо сейчас улучшить систему, которую я сам построил.
И не мог его никому отдать, потому что у меня не было допуска в помещение, где эта система работает.
Ирония была такая густая, что можно было ножом резать.
Петрович нашёл меня в пятницу.
Начальник четвёртого цеха подошёл к десятому столу в конце смены, когда народ уже потянулся в раздевалку, придвинул табурет от соседнего стола и сел.
Сел тяжело, по-хозяйски, как садятся люди, которые собираются говорить долго.
Некоторое время молчал, глядя, как я довожу последний клапан.
— Двадцать шесть в смену, — сказал он наконец.
— Двадцать четыре сегодня.
— При норме восемнадцать. — Он хмыкнул. — Лёха, я тебя очень прошу: сбавь.
Я поднял голову.
— Почему?
— Потому что мне нормировщики через неделю норму поднимут, — спокойно сказал Петрович. — Они же смотрят выработку. Увидят, что человек двадцать шесть даёт, — скажут: значит, восемнадцать было занижено. И поставят двадцать два всем.
Он кивнул на ряд.
— А тут Оля, которой пятьдесят восемь, и Гена, у которого руки после операции. Они двадцать два не дадут.
Я отложил деталь.
Вот про это я тоже не думал.
Никогда. Ни в одной из двух жизней.
Я всегда считал, что человек, который делает больше нормы, — молодец, и что это надо поощрять. И мне ни разу не приходило в голову, что этот молодец своими руками поднимает норму тем, кто рядом и кто не может.
— Понял, — сказал я. — Буду давать двадцать.
— Двадцать можно, — согласился Петрович. — Двадцать — это в допуске.
Он достал пачку сигарет, вспомнил, что в цеху нельзя, помял её и убрал.
— Ты как вообще?
— Работаю.
— Я не про работу.
Я посмотрел на него.
— Паршиво, Петрович.
— Ну вот, — удовлетворённо сказал он. — А то ходишь как железный.
Он поёрзал на табурете.
— Лёх, я тебе одну вещь скажу. Я тут двадцать с лишним лет начальником цеха. Через меня знаешь сколько народу прошло? И вот я тебе скажу про то, что бывает, когда человека сверху вниз спускают.
Он показал ладонью.
— Бывает три варианта. Первый: человек ломается. Запивает, сачкует, через месяц пишет заявление. Таких большинство.
— Второй?
— Второй — человек озлобляется. Работает, но со злобой. Всё делает правильно, а сам каждый день считает, кому он этого не простит. Такие потом, когда обратно наверх попадают, страшные становятся.
— А третий?
Петрович помолчал.
— А третий я видел два раза за двадцать два года, — сказал он. — Это когда человек начинает работать лучше, чем работал наверху.
Он встал.
— Ты, Лёха, вроде по третьему идёшь. Я на тебя смотрю всю неделю.
Он взялся за табурет, чтобы отнести на место.
— Только ты учти: третий вариант — самый тяжёлый. Потому что первые два хотя бы быстро кончаются.
Щукин пришёл в цех в понедельник.
Я его не ожидал. Военная приёмка в основной пролёт четвёртого цеха вообще заходила редко: кислородная аппаратура сдавалась на участке предъявления, туда он и ходил.
А тут он прошёл через весь ряд, в кителе, с планшетом под мышкой, и остановился у десятого стола.
Соседи по ряду притихли.
— Кузнецов.
— Товарищ старший лейтенант.
— Работайте, не вставайте. — Он посмотрел на лоток. — Клапаны вдоха?
— Они.
— Сколько за смену?
— Двадцать.
Он кивнул.
Постоял.
Я продолжал выводить плоскость — вращение, лёгкий нажим, отпуск, — потому что деталь была уже на чистовой, и останавливаться на середине было нельзя.
— Я по вашу душу, — сказал Щукин. — Неофициально.
— Слушаю.
— Красько вчера представила мне на согласование новую редакцию методики входного контроля. Тридцать четыре листа.
— И?
— Хорошая методика, — сказал военпред. — Я такой на заводе не видел ни разу за пять лет. Я её завтра согласую.
Он переложил планшет под другую руку.
— А теперь неофициальная часть. Кузнецов, я двое суток думал и всё-таки решил вам сказать.
Я поднял голову.
— Третьего ноября, на совещании, вы сделали доклад, — сказал Щукин. — Я тогда высказался по технической части и добавил фразу про то, что за пять лет мне ни один руководитель не докладывал о собственной ошибке без принуждения.
— Помню.
— Я не сказал вторую половину этой фразы, потому что она не для протокола. — Он смотрел на меня сверху вниз, и лицо у него было такое же непроницаемое, как всегда. — Вторая половина такая: я в сентябре выдал вам эталонный образец заказчика под честное слово. Мне за это, между прочим, могли оторвать голову.
— Знаю.