Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 63 из 92

Глава 21 Верстак

К третьему дню тело вспомнило всё.

Это удивительная вещь. Голова может сколько угодно заниматься чем-то другим — кабинетами, протоколами, совещаниями, — а руки помнят.

На третий день я перестал думать о том, что делаю. Взял деталь, осмотрел, разложил наждачку, протёр марлей, вывел плоскость, сменил лист, довёл, сдул пыль, проверил на свет, поставил слюду, затянул, проверил на реометре, отложил.

Двадцать шесть штук в смену при норме восемнадцать.

Пальцы к вечеру сводило, поясница тянула, и это была честная, понятная усталость, после которой спишь.

А голова в это время работала.

Вот чего я не ожидал совершенно: что стоя — точнее, сидя — за десятым столом во втором ряду, я за неделю увижу про свою собственную систему контроля больше, чем за три месяца из кабинета.

Пункт первый я записал в первый же день, в автобусе.

Журнал ежесменной проверки браслетов заземления подписывает бригадир за всех восьмерых.

Я это увидел утром. Просто сидел за своим столом в основном пролёте, а через прозрачную перегородку было видно тамбур зоны сборки, и там в семь ноль-ноль, по гудку, восемь человек в халатах с токопроводящей нитью стояли в очереди к одной контрольной площадке.

Один прикладывает палец, ждёт, пока загорится зелёный, идёт дальше. Сорок секунд на человека. Восемь человек — пять с половиной минут.

Гудок в семь ноль-ноль. Мастер требует, чтобы в семь ноль-ноль люди были на местах.

Из восьми проверились трое. Остальные пять пошли мимо, а Михалыч подошёл к журналу и расписался за всю бригаду.

Он не жулик. Он бригадир, с которого спросят за то, что бригада начала смену в семь ноль шесть.

Я эту процедуру придумал сам. В августе. Сидя в кабинете и считая, что сорок секунд — это ничто.

Сорок секунд на восьмерых — это пять минут, а пять минут в производстве — это очень много.

Решение я записал тут же: вынести контрольные площадки в проход тамбура, чтобы проверка шла на ходу, при переобувании, а не отдельной очередью. И сделать не одну площадку, а три.

Пункт второй я увидел на четвёртый день.

Лоток с деталями, который мне приносил кладовщик участка, был обычный алюминиевый лоток. Детали в нём лежали навалом.

Я протирал каждую спиртом перед обработкой — потому что знал, зачем. Сосед за одиннадцатым столом, парень лет двадцати пяти, не протирал.

Я посмотрел, как он работает, минут десять.

Он не халтурил. Он делал ровно то, что написано в его технологической карте: «взять деталь из тары, установить в приспособление». Про протирку в карте не было, потому что предполагалось, что детали приходят с участка промывки чистыми.

Они и приходили чистыми.

А потом ехали через полцеха в открытом алюминиевом лотке.

Я поднялся и прошёл по маршруту: участок промывки — центральный проход — склад промежуточного хранения — наш пролёт.

Сто двадцать метров. Мимо участка, где точат латунь. Мимо места, где раз в смену проезжает погрузчик, поднимая пыль.

Пункт второй: тара для деталей, прошедших обезжиривание, должна быть закрытой. Стоимость вопроса — крышки на сорок лотков.

Пункт седьмой был самый неприятный.

На шестой день я задержался после смены, чтобы доделать свои четыре клапана, и сидел один в опустевшем ряду.

Мимо прошёл наладчик из соседнего пролёта — с ящиком, с отвёрткой в кармане, — открыл дверь в зону сборки «Орлана», зашёл и через минуту вышел.

Без халата с токопроводящей нитью. Без спецобуви. Не приложив палец к контрольной площадке.

Он не заходил в рабочую зону — он взял со стеллажа у входа какую-то коробку и вышел.

Формально нарушения не было: контроль доступа у нас был прописан для работающих на участке, а не для тех, кто зашёл на минуту.

Фактически он прошёл по антистатическому линолеуму в обычных ботинках и наклонился над стеллажом, на котором лежали распакованные платы.

Я написал этот пункт и долго на него смотрел.

Потому что регламент писал я. И я его писал, думая про сборщиков, а не про человека, который зашёл на минуту.

Парня с одиннадцатого стола звали Костя.

Двадцать пять лет, на заводе третий год, четвёртый разряд. Работал быстро и неаккуратно — не от лени, а от того, как его учили: показали один раз и отпустили.

На пятый день я не выдержал.

Он собирал клапан и затягивал фиксирующую гайку на слюде — той самой, которая ломается, если пережать на четверть оборота.

Он тянул её ключом. С рычагом.

— Кость.

— А?

— Дай сюда.

Он отдал, с тем выражением лица, с каким отдают инструмент человеку, который сейчас начнёт учить жизни.

Я снял гайку, вынул слюду и поднёс к свету.

По краю шла тонкая паутина — не трещина ещё, но начало.

— Смотри.

Он посмотрел.

— И чего? Она целая.

— Она целая сейчас, — сказал я. — На стенде она тоже будет целая. Ты её сдашь, Петровна примет, и всё будет хорошо. А потом эта маска поедет на высоту, и там перепад, и вот по этой паутине она треснет.

— Так мне ж её тянуть надо.

— Тянуть надо не ключом.

Я взял новую слюдяную пластинку, накинул на штифт и затянул гайку пальцами.

— Вот так. До касания, потом ещё чуть — и всё. Ты момент должен почувствовать, а не выкрутить.

— А если недотяну?

— Недотянешь — засвистит на реометре, и ты переделаешь. А пережмёшь — не засвистит, и никто никогда не узнает. Вот в чём разница.

Костя взял ключ, повертел его и положил на стол.

— Мне так никто не говорил, — сказал он.

— Теперь сказали.

Он помолчал.

— Слышь. А ты правда начальником был?

— Был.

— А чего тогда мне объясняешь? Ты ж теперь такой же, как я.

Я подумал, как ответить.

— Потому и объясняю, — сказал я. — Когда я был начальником, я бы тебе выговор написал. И ты бы всё равно тянул ключом, только осторожнее, чтобы я не видел.

Костя усмехнулся.

— Это да, — сказал он. — Это точно.

С того дня он затягивал пальцами. Я проверял — незаметно, краем глаза, потому что проверять в открытую было уже не моё дело.

Затягивал пальцами.

И это, если считать по-честному, было самое полезное, что я сделал за ту неделю. Полезнее девятнадцати пунктов в блокноте.

К концу недели в блокноте было девятнадцать пунктов.