Страница 40 из 92
Он поднял на меня глаза.
— Алексей Михайлович, я сетку не резал. Я вообще не знал, что там сетка.
Я сидел и смотрел на него.
И вот тут во мне поднялось то, чего я от себя не ожидал.
Раздражение.
Не облегчение, что парень не виноват. Не сочувствие. Раздражение — потому что версия не сходилась, потому что след обрывался, потому что четыре ночи работы над матрицей уходили в ноль.
— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — сказал я. — Ты признаёшься в том, что дважды находился в режимной зоне один, без наряда, без ведома мастера, в нерабочее время. Ровно в те сутки, когда мог быть повреждён контур.
— Но я его не…
— Ты понимаешь, как это выглядит?
Он заплакал.
Не всхлипывая — просто сидел прямо, и по лицу шли слёзы, и он их не вытирал, потому что не знал, можно ли.
— Алексей Михайлович, — сказал он. — Я не могу это потерять. У меня мать одна, у неё пенсия, я кредит брал на зубы ей. Я не вредитель. Я просто медленный.
Дверь открылась без стука.
Зинаида Петровна стояла на пороге в своём безупречно синем халате, с клеймом на цепочке и папкой под мышкой.
— Кузнецов, — сказала она своим скрипучим голосом. — Мне на подпись протокол предъявления надо. Я у тебя его оставлю.
Она прошла к столу, положила папку.
Посмотрела на Ветрова. Потом на меня.
— Олег, — сказала она. — Выйди в коридор, подожди.
Парень встал и вышел.
Зинаида Петровна закрыла за ним дверь.
Потом подошла к моему столу, посмотрела на ватман с матрицей, на стопку копий табелей, на журналы доступа.
И сказала тихо, без всякого скрипа:
— Кузнецов. Ты сейчас Самохин.
Я поднял голову.
— Что?
— Что слышал. — Она села на тот стул, где только что сидел Ветров. — Ты сейчас делаешь ровно то, что Борис Аркадьевич делал в июле. У тебя случилась беда, ты не понимаешь причину, и ты ищешь, на кого её повесить.
— Я не вешаю. Я устанавливаю факты.
— Ты сидел в этом кабинете и доводил пацана до слёз, — сказала она. — По журналу учёта рабочего времени. Ты в нём дырку нашёл и давишь, пока он не сознается. Я это тридцать лет вижу, я знаю, как это выглядит.
— Зинаида Петровна, у него объективно была возможность.
— У уборщицы Вали тоже была возможность. — Она смотрела на меня в упор. — Почему ты её не вызвал?
Я открыл рот и закрыл.
Потому что я думал об этом. Я действительно думал: шестьдесят один год, уборщица, ей это зачем? И отложил.
А Ветров был молодой, с испытательным сроком, с выговором за браслет — то есть с готовым мотивом.
Я выбрал удобного.
— Ты меня извини, — продолжала Петровна, — я в твои дела не лезу. Но я тебе одну вещь скажу, а ты подумай.
Она поправила очки.
— В июле ты у меня на участке стоял и Вадику объяснял, что он не инженер, а перепуганный человек, который ищет, чем прикрыться. Помнишь?
— Помню.
— Ну вот. — Она встала. — А сейчас ты чем занимаешься?
Она забрала свою папку.
— Протокол подпишешь и пришлёшь. И парня отпусти, он второй час в коридоре стоит, у него смена кончилась.
В дверях обернулась.
— И вот ещё. Норма на укладке жгута — два десять. Это с кондуктором, который Кусакин сделал. А Ветрову на участке кондуктор не выдали, у них их четыре на восемь человек. Это в наряде видно, если посмотреть.
Она вышла.
Я сидел в кабинете один и смотрел на ватман.
Тридцать одна фамилия. Крестики по датам. Четыре ночи работы.
Дементьев в степи сказал мне ровно одну фразу личного характера, не для протокола: «Не ищите виноватого. Ищите причину. Это разные занятия, и они ведут в разные стороны».
Я вспомнил это только сейчас.
Три недели я занимался вторым, будучи совершенно уверен, что занимаюсь первым.
Ветрова я нашёл в тамбуре.
Он сидел на лавке, уже переодетый, в куртке, и держал шапку в руках.
— Олег.
Он вскочил.
— Сядь. — Я сел рядом. — Я тебе должен сказать две вещи. Первая: по контуру у меня к тебе вопросов нет.
Он выдохнул так, что было слышно.
— Вторая, — сказал я. — Я с тобой сегодня разговаривал неправильно. Я тебя два часа держал на подозрении, которого у меня не было. Это моя ошибка, и я перед тобой за неё извиняюсь.
Он смотрел на меня, как на говорящий шкаф.
— Да ладно, Алексей Михайлович…
— Не ладно. — Я достал блокнот. — Теперь по делу. Сколько кондукторов для укладки жгута на участке?
— Четыре.
— А людей?
— Восемь.
— То есть половина смены работает по старой схеме и не укладывается в норму.
— Ну… да.
— Почему не сказали?
Ветров помолчал.
— А кому, Алексей Михайлович? — сказал он наконец. — Мастеру скажешь — он ответит: «Всем хватает, а тебе не хватает». Технологу — он в бюро сидит. Вам…
Он замялся.
— Договаривай.
— Вам не ходят говорить, — сказал Ветров. — Вы же начальство.
Я записал: «Кондукторы КНД-31 — изготовить ещё 6 шт. Срок 20.10».
И под этим второй строкой: «Проверить обеспеченность оснасткой по всем операциям, где хронометраж расходится больше чем на 20%».
— Иди домой, — сказал я. — И ещё. Если у тебя не выходит по времени — приходи и говори. Не досиживай по ночам. Человек, который два часа после смены делает точную работу один, усталый и с мыслью, что его выгонят, — это готовый брак. Ты сам себе яму роешь и мне заодно.
— Понял.
Он ушёл.
А я остался сидеть в тамбуре на лавке, между шкафчиками, в чужом уже цеху.
Из-за перегородки доносился гул вентиляции и звон ключей, кто-то смеялся у конторки.
На меня оттуда никто не смотрел. И это было хуже, чем если бы смотрели.
Михалыч нашёл меня через полчаса, в зоне сборки.
— Лёх.
— Да.
Он потоптался.
— Мужики спрашивают, — сказал он наконец. — Ты Олежку-то чего? Правда его шерстишь?
— Уже нет.
— Ну и хорошо. — Михалыч помолчал. — Ты, это… Лёха. Ты не обижайся, но я тебе скажу.
— Говори.
— Ты раньше приходил — спрашивал, что неудобно. А теперь приходишь — спрашиваешь, кто где был.
Он поскрёб щетину.
— Это разные вещи, понимаешь? На первое тебе все расскажут. А на второе никто ничего не скажет. Даже если знает.
Вечером я зашёл в лабораторию.
Женя сидела за столом и разбирала какой-то узел, и рядом лежала всё та же тетрадь в клетку, исписанная до середины.
— Я закрыл линию с Ветровым, — сказал я. — Он ни при чём.
— Я знаю.
— Откуда?