Страница 27 из 92
Глава 9 Полигон
Степь начиналась сразу за последним посёлком и дальше не кончалась.
Колонна шла с четырёх утра: два тентованных «КамАЗа» с бортами в транспортной таре, фургон испытательной лаборатории, микроавтобус с людьми и «Патриот» сопровождения. Триста сорок километров по дороге, которая первые сто была асфальтом, следующие сто — направлением, а последние сто сорок — просто накатанной колеёй в пожухлой траве.
Я сидел у окна микроавтобуса и смотрел, как встаёт солнце.
Степь в конце сентября — это не степь из песен. Это бурая, выгоревшая, плоская земля до горизонта, по которой ходит ветер. Ни дерева, ни столба, ничего вертикального. Только один раз мелькнул вдалеке скелет какой-то мачты.
— Красиво, — сказала Женя.
Она сидела через проход, в бушлате, с термосом на коленях, и на плече у неё висела сумка с инструментом, которую она не отдала в фургон.
— Пусто, — сказал я.
— Одно другому не мешает.
Полигон обнаружился к полудню.
Он выглядел так, как выглядят все подобные места: бетонная площадка посреди ничего, четыре вагончика на сваях, мачта связи, ангар из профнастила, ветроуказатель на шесте. По периметру — столбы с колючкой, которая в трёх местах уже легла.
И ветер. Ровный, непрерывный, с запахом полыни и пыли, от которого через час начинает болеть голова.
Дементьева я узнал сразу, хотя видел до этого только раз, на селекторе, и то не видел, а слышал.
Полковник стоял у крайнего вагончика в бушлате без знаков различия и смотрел, как разгружаются машины. Невысокий, сухой, лет пятидесяти пяти, с лицом человека, который двадцать лет проводит на таких вот площадках.
Он подошёл, когда мы вылезли из микроавтобуса.
— Кузнецов?
— Так точно.
— Дементьев. — Рукопожатие было коротким и сухим. — Разгружайтесь. Предполётный контроль — до темноты. Первые полёты завтра с восьми.
Он посмотрел на небо.
— Погода даёт три дня. Дальше идёт фронт, и мы отсюда неделю не улетим.
Вечером, в вагончике, за железным столом, он разложил перед нами циклограмму.
— Программа, — сказал полковник. — Десять изделий. Десять полётов. Каждый по одной и той же схеме: взлёт, набор пяти тысяч, выход на маршрут по четырём поворотным пунктам, работа целевой нагрузки на третьем участке, имитация потери канала связи на четвёртом, возврат, посадка. Время полёта — от сорока до пятидесяти минут в зависимости от ветра.
Он постучал карандашом по бумаге.
— Критерий: девять из десяти. Если хоть два изделия не отработают программу — тема на доработку.
— А если одно? — спросил Иван Андреевич.
— Если одно — разбираемся с причиной. — Дементьев поднял глаза. — И от причины зависит всё. Отказ отказу рознь.
Он свернул циклограмму.
— И ещё. Товарищи с завода. Я вас предупреждаю сразу, чтобы потом не было обид. Я здесь не для того, чтобы вам помогать. Я здесь для того, чтобы получить достоверный результат. Если ваше изделие хорошее — я это запишу. Если плохое — тоже запишу.
Он встал.
— Ужин в восемнадцать тридцать. Свою еду можете не доставать, у нас нормально кормят. Я, правда, свою достану.
Он действительно достал свою.
Я потом узнал, что он всегда так делает: ест только то, что привёз, и никогда не пьёт чай, предложенный на объекте.
Не из брезгливости. Просто человек двадцать лет работал приёмщиком и за это время научился не создавать ситуаций, в которых кто-то мог бы потом сказать, что полковника напоили.
Предполётный контроль мы делали до одиннадцати вечера.
В ангаре горели три переноски. Десять «Орланов» стояли на низких стапелях в ряд, и вокруг них ходили люди с фонариками.
Я лазил по каждому лично.
Крепёж — по контрольным точкам красной эмали. Разъёмы — на полноту стыковки. Винты — на биение и трещины. Жгуты — на перетирание в местах прохода. Аккумуляторные сборки — на просадку под нагрузкой.
Женя сидела в углу с ноутбуком и гоняла каждый борт по самодиагностике: инициализация, опрос датчиков, калибровка магнитометра, проверка каналов связи.
— Седьмой, — сказала она около девяти. — Смотрите.
Я подошёл.
На экране был лог загрузки. В одной строке стояла ошибка — и тут же, следующей строкой, повторная удачная инициализация.
— Что это?
— Инерциальный блок не ответил с первого раза. Со второго ответил.
— Разъём?
— Может, разъём. Может, задержка на старте.
Мы вскрыли седьмой борт, вынули блок, осмотрели разъём под лупой, прозвонили, поставили обратно.
Перезагрузили восемь раз подряд.
Восемь раз чисто.
— Ну? — спросил я.
Женя смотрела на экран.
— Мне это не нравится, — сказала она.
— Что конкретно не нравится?
— Не знаю, — честно ответила она. — Вот это и не нравится.
Я взял планшет и записал в журнал предполётной подготовки: «Изд. 7. Однократная ошибка инициализации ИБ при первом включении. При восьмикратной проверке не повторилась. Разъём проверен, замечаний нет. Допущено».
И расписался.
Подчеркну: это было правильное решение.
По всем правилам, по всем регламентам, по здравому смыслу — однократный сбой, который не повторяется при восьмикратной проверке, считается случайным и не является основанием для отстранения изделия.
Правильное решение.
Я его принял, и седьмой борт на следующий день отработал программу идеально.
А упал десятый.
Двадцать девятого сентября в восемь ноль-ноль первый «Орлан» поднялся в воздух.
Я не ожидал, что это будет так тихо.
В кино такие вещи взлетают с рёвом. А он просто раскрутил четыре винта — звук был высокий, злой, похожий на большую бормашину, — оторвался от бетона, завис на полуметре, покачался, выравниваясь по ветру, и пошёл вверх.
Через сорок секунд он был точкой.
Через две минуты точка исчезла.
Мы стояли в вагончике у двух экранов. На одном — карта с меткой и маршрутом. На другом — таблица телеметрии: высота, скорость, крен, тангаж, обороты четырёх двигателей, ток, напряжение, температура ключей, уровень сигнала.
Строки обновлялись раз в секунду.
— Три тысячи, — читал оператор. — Три двести. Три пятьсот.
— Температура за бортом? — спросил Дементьев.
— Минус одиннадцать.
— Четыре тысячи.
— Минус семнадцать.
— Пять тысяч. Вышел на эшелон.
— Минус двадцать два, — сказал оператор.
Я смотрел на эту цифру на экране и не почувствовал ничего.
Абсолютно ничего.