Страница 25 из 92
'Карта раскроя КР-4412–18, поступившая из ОКБ 14.08, содержала ошибку в размере по позиции 3 (указано 318 мм, по сборочному чертежу — 311 мм). Подписание карты в представленном виде означало бы утверждение технологического процесса, не соответствующего конструкторской документации. Карта была возвращена разработчику с запросом от 14.08 (исх. 772). Ответ получен 25.08. Утверждённая карта выдана в производство 25.08.
Считаю, что в данной ситуации действовал в соответствии с должностной инструкцией. Готов обсудить механизм ускорения согласований с ОКБ, поскольку срок в одиннадцать суток является неприемлемым и повторится.'
Он перечитал.
Руки были мокрые.
Он подписал и отнёс в приёмную начальника производства, пока не передумал.
В обед он позвонил Оксане.
— Как ты?
— Нормально. — Голос у неё был усталый. — В одиннадцать было плохо, сейчас нормально.
— Ты поела?
— Поела.
— Что?
— Вадь.
— Что?
— Я поела, — сказала она. — Отстань.
Он помолчал.
— Я объяснительную написал.
— И?
— Как было написал. Не как надо.
Пауза.
— Ну и правильно, — сказала Оксана.
— Могут квартальную срезать.
— Могут.
— Тогда двадцать восьмого не закроем.
— Тогда возьмём у мамы, — сказала она ровно. — У неё есть, она просто говорить об этом не будет, пока ты сам не попросишь. Она любит, чтобы просили.
Вадим Игоревич закрыл глаза и прислонился лбом к холодному оконному стеклу в коридоре.
— Я не хочу просить.
— Я знаю. — Она помолчала. — Вадь. Ты в четверг со мной на УЗИ идёшь?
— Иду.
— Точно?
— Точно.
— Ты в прошлый раз тоже говорил «точно».
— В прошлый раз у нас военпред был на предъявлении, — сказал он. — Оксан, я в четверг приду.
— Ладно, — сказала она. — Ты не нервничай там.
Во второй половине дня он пошёл на участок.
В основном пролёте цеха шла обычная жизнь: гудела вентиляция, шипела пневматика, у конторки мастер раздавал сменные задания. Пахло спиртом и СОЖ.
Через прозрачную перегородку было видно зону сборки: светлый линолеум, белые халаты, люди в браслетах.
Вадим Игоревич переобулся в тамбуре, надел халат с токопроводящей нитью, приложил палец к контрольной площадке. Зелёный.
Михалыч и Саня стояли у стапеля.
— О, — сказал Михалыч. — Технолог пришёл. Слушай, Вадь, у меня к тебе вопрос.
— Давай.
— Вот эта хреновина. — Михалыч поднял с верстака дюралевый кондуктор, который они сделали неделю назад для стыковки разъёма инерциального блока. — Она хорошая, я не спорю. Но она мне обзор закрывает. Я в неё разъём завожу и не вижу, дошёл он или нет. На ощупь чувствую, а глазом не вижу.
— И что предлагаешь?
— А ты окошко в ней прорежь. Вот тут, сбоку. Миллиметров восемь на двадцать. Тогда я и видеть буду, и упор останется.
Вадим Игоревич взял кондуктор, повертел, посмотрел на просвет.
Потом достал блокнот и нарисовал.
— Так?
— Ага. И фаску сними, а то я об неё уже палец рассадил.
— Записал.
Он записал: «КНД-4412–31, доработка: окно контроля 8×20, фаска 0,5×45° по кромке 4. Причина — невозможность визуального контроля полноты стыковки».
И, дописывая, вдруг поймал себя на том, что ему интересно.
Не страшно. Не тревожно. Не «как бы не влететь».
Интересно.
Он постоял секунду, прислушиваясь к этому ощущению как к чему-то незнакомому.
Последний раз ему было интересно на работе, кажется, на четвёртом курсе, когда он делал диплом. А потом было распределение, потом Самохин, потом полтора года, за которые он научился одному: смотреть, что хочет услышать начальство, и говорить именно это.
Он вспомнил, как в марте стоял в кабинете Главного технолога и Самохин через стол двигал ему извещение об изменении допусков на морозостойкость резины.
«Подпиши, Вадим. Здесь всего-навсего температурный коридор расширяем. Изделие от этого хуже не станет. Зато экономия по фонду, а из фонда, между прочим, твоя премия».
И он подписал.
И через четыре месяца стоял в климатической лаборатории и смотрел, как начальник ОТК ломает пальцами задубевшую мембрану, а старший лейтенант Щукин говорит, что вся месячная партия уходит в изолятор.
И как на него смотрели.
Вадим Игоревич убрал блокнот.
— Сделаю к четвергу, — сказал он Михалычу. — Сам в инструменталку отнесу.
В четыре часа мимо зоны сборки провезли паллету.
Он выглянул через перегородку. Погрузчик катил её со стороны склада, на боку жёлтым мелом было написано «4 ц.», а на упаковочном листе, приколотом к стрейч-плёнке, виднелся красный прямоугольный оттиск.
Значит, вторую фуру приняли.
Вадим Игоревич знал, что Кузнецов вторые сутки сидит на приёмке — это все знали, потому что начальник службы входного контроля вторые сутки не появлялся нигде, кроме карантинной зоны и лаборатории.
Он посмотрел на паллету и подумал только одно: «Хорошо, значит, участок не встанет».
И пошёл обратно к стапелю.
В шесть вечера начальник производства вызвал его к себе.
Вадим Игоревич шёл по коридору и чувствовал, как у него холодеют пальцы.
— Садись, — сказал начальник производства, не поднимая головы от бумаг.
Грузный, седой, с тяжёлыми руками. Он проработал на заводе тридцать четыре года и разговаривал со всеми одинаково — как с виноватыми.
Он дочитал, отодвинул листы и взял объяснительную Вадика.
— Это что? — спросил он.
— Объяснительная.
— Это не объяснительная. Объяснительная — это когда человек объясняет, почему он виноват. А тут ты мне объясняешь, почему виновато КБ.
— Я написал, как было.
Начальник производства поднял на него глаза.
Они смотрели друг на друга секунд пять.
— Одиннадцать суток, — сказал начальник производства. — КБ отвечало на твой запрос одиннадцать суток.
— Да.
— И ты всё это время не подписывал карту.
— Я не имел права подписать карту с ошибкой.
— А производство должно было стоять.
— Да, — сказал Вадим Игоревич. — Должно было. Потому что если бы я подписал, участок раскроил бы триста листов по неправильному размеру, и мы бы встали не на два дня, а на две недели. И списали бы триста листов композита по двенадцать тысяч.
Он сам не понял, откуда у него взялся голос.
Начальник производства медленно откинулся на спинку стула.
— Ты это посчитал? — спросил он.
— Посчитал.
— Где?