Страница 2 из 92
А внутрь не шло. Металл я чувствовал: там было зерно, напряжение, там было что слушать. Кремний молчал. Под чёрным корпусом микросхемы для меня была не структура, а просто темнота, как под закрытой крышкой.
Я убрал руку.
— Плохо? — тихо спросил Марк Борисович.
— Терпимо, — соврал я.
Старик вздохнул, тяжело опустился на стул и положил ладони на колени.
— Лёша, я тебе скажу одну вещь, а ты не обижайся, — он смотрел не на меня, а на убитый осциллограф. — Я сорок лет мерил то, что можно потрогать. Калибр, концевая мера, микрометр, плита. Мне деталь давали в руку — и я её знал. Тут, — он кивнул на приборы, — потрогать нечего. Тут сигнал. Я даже не понимаю, что я должен увидеть, чтобы понять, что оно плохое.
— Научимся.
— Научимся, — эхом повторил он. — За десять дней.
Он произнёс это без вопроса. Просто озвучил арифметику.
Мне стало не по себе. Не от арифметики — с ней я как раз собирался справиться. От того, как он это сказал: спокойно и обречённо, как человек, который уже прикинул свои силы и получил честный ответ.
Я собирался ему возразить, но в этот момент на стене ожил карболитовый динамик заводского громкоговорителя.
— Кузнецов, Алексей Михайлович, — скрипнул он голосом секретарши. — Срочно в приёмную Генерального. Кузнецов — в приёмную Генерального.
Светочка сидела за своим столом бледная и на меня не посмотрела. Просто кивнула на дубовую дверь.
В кабинете было трое.
Виктор Степанович во главе стола, свежий, при галстуке, но с той характерной серостью вокруг глаз, которая появляется у человека, спящего по пять часов. Справа от него — Резников в тёмно-синем костюме, застёгнутом на среднюю пуговицу, с раскрытым кожаным блокнотом и дорогим пером поперёк страницы. Слева — старший лейтенант Щукин, военпред, прямой, как арматурный прут, с планшетом на коленях.
Посреди стола стоял селекторный аппарат правительственной связи.
— Садись, — коротко бросил Генеральный. — Мы на линии.
Я сел. Резников мазнул по мне взглядом и вернулся к блокноту.
— Виктор Степанович, ваш технический специалист подошёл? — динамик выдал голос: сухой, ровный, с той специфической артикуляцией, которая ставится не в институте, а на плацу.
— Подошёл, товарищ полковник.
— Представьтесь.
— Кузнецов. Начальник службы входного контроля критических узлов, — сказал я.
Пауза длилась ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы записать фамилию.
— Полковник Дементьев. Управление заказчика по теме «Орлан-Т», — сказал динамик. — Кузнецов, слушайте внимательно, второй раз повторять не буду. Изделие принято к серийному изготовлению на вашей площадке. Программа государственных испытаний утверждена. Дата начала — двадцатое ноября. От сегодняшнего числа это восемьдесят суток.
Я молчал. В кабинете вообще никто не издал ни звука.
— На испытания вы выставляете десять комплектных бортов, — продолжал динамик. — Предъявляете за трое суток. Программа — сто двенадцать пунктов, полёты в диапазоне температур, включая отрицательные. Отказ хотя бы одного изделия по любой причине означает возврат темы на повторную проработку.
— Игорь Владимирович, — мягко вклинился Резников, — вы понимаете, что сроки поставки электроники…
— Я понимаю, что тема у вас только потому, что на уральской площадке завалили отливку корпусов, — динамик не повысил тона ни на полтона, и от этого стало хуже. — Завалите вы — тему вернут им, к ноябрю они литьё поставят. Это не упрёк. Это диспозиция.
Виктор Степанович потёр лоб ладонью.
— Кузнецов, — сказал динамик. — Вопрос лично вам. Входной контроль комплектующих у вас организован?
Я смотрел на чёрную коробку селектора и думал о двадцати трёх тысячах рублей, дымящихся на столе в лаборатории.
— Оборудование получено и смонтировано, товарищ полковник, — ответил я. — Методики контроля разрабатываются.
— Сроки.
— К приходу первой партии.
— Первая партия у вас когда?
— Через десять суток, — сказал Резников, не поднимая головы от блокнота.
— Значит, десять суток, — подвёл итог динамик. — Кузнецов, я вам скажу одну вещь, и вы её запомните. Мне не надо красиво. Мне надо повторяемо. Если вы мне честно доложите, что не готовы, — я приму это как факт и буду принимать решения. Если вы мне доложите, что готовы, я вам поверю. И тогда ответственность за каждый узел, который вы пропустите на сборку, будет ваша персонально. Вопросы?
— Вопросов нет.
— До связи.
Динамик щёлкнул и умолк.
Секунды три в кабинете стояла тишина. Потом Виктор Степанович шумно выдохнул и откинулся на спинку кресла.
— Ну вот и поговорили, — сказал он в потолок.
Резников аккуратно закрутил колпачок на пере.
— Восемьдесят суток — это нормально, — произнёс он тем ровным бархатным тоном, которым, наверное, разговаривал и в камере следственного изолятора. — Логистика встанет в график. Первая фура — метизы и часть номенклатуры по электронике — будет на пандусе одиннадцатого. Вторая — двадцать шестого. Основной объём — в октябре.
Он повернулся ко мне.
— Алексей Михайлович, у вас одиннадцать дней. Я их для вас выторговал. Больше не будет.
Одиннадцать. Вчера было одиннадцать. Сегодня уже десять.
— Учту, — сказал я.
Щукин, всё это время молчавший, вдруг подал голос:
— Виктор Степанович, разрешите одно уточнение для протокола.
— Валяйте.
Военпред открыл планшет.
— Номенклатура покупных изделий по теме — сорок семь позиций. Из них к критическим отнесены двадцать две: полётные контроллеры, модули телеметрии, инерциальные блоки, регуляторы хода, бесколлекторные двигатели, аккумуляторные сборки, силовая разъёмная арматура.
Он поднял глаза на меня.
— Мне нужны методики входного контроля на все двадцать две. С параметрами, средствами измерений и критериями отбраковки. Аттестованные, с подписью метрологической службы. До прихода первой партии.
— Понял, — сказал я.
— Не «понял», — спокойно поправил Щукин. — Я обязан это записать в журнал. Обязуетесь?
Я выдержал его взгляд.
Он не давил и не издевался. Он делал свою работу — ту самую, за которую я полгода назад, в другом кабинете, вбивал ему в голову, что бумага без физики ничего не стоит. Теперь он вежливо объяснял мне обратное: физика без бумаги тоже не стоит ничего.
— Обязуюсь, — сказал я.
Обратно я шёл через заводской двор пешком.