Страница 17 из 92
Это было единственное в Энске-4 место, куда приезжали люди из области, и Резников привёз меня туда прямо с завода, не дав зайти домой переодеться. Я сидел за столом в свитере и заводских ботинках, и метрдотель смотрел на меня с ужасом.
— Стейк, — сказал Резников официанту. — Два. Ему — медиум. Мне — как обычно.
— Я не просил.
— Вы двое суток не спали и, судя по вашему лицу, сутки не ели. — Он развернул салфетку. — Человек, который двое суток не ел, принимает плохие решения. Мне не нужны ваши плохие решения, Алексей Михайлович, они стоят дороже стейка.
Мясо принесли через двадцать минут.
Я в этой жизни не ел ничего подобного.
В прошлой — ел, конечно; я сорок лет был начальником, и меня водили в места получше этого. Но у прежнего Лёхи Кузнецова, в чьём теле я сидел, такого опыта не было вообще. Организм получил кусок правильно прожаренной говядины и отозвался с той животной благодарностью, с какой в июле отзывался на шашлык у Петровича.
Я ел и думал, что это неправильно. Что мужики в четвёртом цеху сейчас доедают гречку из столовой. Что я третий месяц как начальник и уже ужинаю с первым замом.
А потом перестал думать и просто ел.
— Расскажите, — сказал Резников, когда я закончил.
— Что?
— Как вы её принимали. Мне не нужны подробности, я в них не разбираюсь. Мне нужно понять, насколько плотно.
Я рассказал. Коротко, по блокам: документы, геометрия, материал, функционал.
Резников слушал, не перебивая, и в какой-то момент я понял, что он слушает не как начальник, который проверяет подчинённого, а как человек, который считает свои риски.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Теперь вопрос. Есть ли что-то, чего вы не проверили?
Я мог соврать.
Мне даже в голову не пришло соврать — но не по благородству, а потому, что я не считал это существенным.
— Есть, — сказал я. — Температура. Мы сняли все параметры при нормальных условиях. Поведение при минус сорока и плюс восьмидесяти не проверяли.
— Почему?
— Потому что термокамера на три платы и это десять суток на выборку. Поставим на второй партии.
Резников медленно кивнул.
— Насколько это критично?
И вот здесь я сказал фразу, которую потом двадцать раз прокручивал в голове, лёжа без сна.
— В пределах нормы, — сказал я. — Документы чистые, партия заводская, разброс параметров меньше процента. Такие партии в температуре обычно не сыплются.
«Обычно».
Сорок лет я вбивал в головы молодым технологам, что слово «обычно» в нашей профессии не значит ничего. Что «обычно держит» и «держит» — это два разных состояния, между которыми лежит человеческая жизнь. Я орал это Вадику в июле, стоя над разорванным редуктором.
А в сентябре сказал сам, за столом с белой скатертью, сытый и довольный собой.
Резников отложил приборы.
— Принято, — сказал он. — Я вам верю.
Он это сказал ровно. Без нажима, без подтекста, как техническую констатацию.
Это, наверное, и было самое тяжёлое.
Потому что если бы он давил — я бы упёрся. Если бы он требовал — я бы перепроверил. Если бы он попытался меня купить, как Самохин в июле, — я бы включил диктофон.
Он ничего этого не сделал.
Он просто мне поверил, и я взял эту веру и расписался за неё.
Домой я попал в одиннадцатом часу вечера.
В общаге пахло всё тем же — табаком и жареной рыбой. Я скинул ботинки, не включая свет, и сел на кровать.
Гудели ноги. Ныла поясница. Перед глазами всё ещё плыли строчки протокола.
Но внутри было хорошо.
Я закрыл первую партию. Сорок семь позиций номенклатуры, тысяча двести плат, двенадцать паллет — всё прошло через мой стол, и ни одна железка не попала в цех, пока я не сказал, что можно.
За сорок лет прошлой жизни у меня не было такого дня.
Я лёг, не раздеваясь, и заснул через три минуты — впервые за две недели без снотворного, без мануала, без счётчика в голове.
Семьдесят суток до государственных испытаний.
А в четвёртом цеху, в зоне сборки с антистатическим линолеумом и медной сеткой под ним, уже стояла первая паллета с моей красной печатью на упаковочном листе.