Страница 47 из 117
Успев уже несколько свыкнуться с кораблем и морем, мне стоило только отворить дверь каюты, чтобы убедиться, что все шло превосходно и на корабле, и на море. Все паруса, освещенные солнцем, стояли бодро, как румяные красавцы, и молодецки выпучивали грудь. По голубому небу величаво ходили белые, словно из серебра выкованные, облака. Я взглянул с юта на корабль и на море; сердце радовалось, видя, как нос «Ретвизана» резал поперек волны и как вдоль щек его шипела убегавшая назад пена. Быстрый ход корабля подымал за кормою крутой, высокий вал, на макушке которого, как легонькая скорлупка, прыгал красивый ботик, привязанный к «Ретвизану» веревкой.
— Это ботик английского лоцмана, которого мы взяли на заре, чтоб войти в канал, — объяснил мне гардемарин.
— Где же сам лоцман?
— Он сейчас здесь был... Вон он стоит у компаса!..
Я быстро обернулся в ту сторону; можете себе представить мое удивление, когда я увидел совершеннейший образец милейшего капитана Кутля, описанного не менее милым Диккенсом; ему было точно так же лет под шестьдесят; он был точно так же в синей толстой куртке, в толстых синих панталонах и клеенчатой матросской шляпе, украшенной медным якорем; для полноты сходства недоставало только железного крючка вместо правой руки и широкого кармана на панталонах, оттопыренного серебряными сахарными щипчиками и чайными ложками. Закинув руки за спину, он методически, шаг за шагом, расхаживал по палубе, скрипя своими сапогами с толстыми подошвами; добродушное лицо его напомнило мне лицо нашего ниборгского коменданта; но только в лице и движениях Кутля было меньше суетливости; он сохранял спокойствие, словно прогуливался перед камельком своим после сытной порции ростбифа и доброй кружки пенистого портера.
К полудню с правой руки открылась длинная полоса земли — это был берег Англии. Вода между тем заметно изменяла свой цвет: из ярко-зеленой она сделалась мутно-беловатой, точно подлили молока в море; это значило, что мы проходили мимо того места, где Темза вливается в канал.
В шесть часов можно было различать дым над трубами Дувра, и в то же время справа ясно обозначился берег Франции, освещенный солнцем.
Мы плыли в центре просвещения и цивилизации!
Не знаю, ездили ли вы за границу, читатель, и если ездили, то какого рода были ваши ощущения, когда приближались вы к цели поездки, и что думали вы, когда в ушах ваших начали раздаваться имена Франции... Англии... Темзы... На меня, по крайней мере, все это делало сильное впечатление; говоря откровенно и без лицемерия, когда я прислушивался к этим именам и вглядывался в эти два берега, грудь волновалась сильно и сердце билось скорее обыкновенного. Все наше общество стояло на юте и, надо думать, разделяло более или менее мои чувства; никакими мольбами нельзя было ни у кого выпросить бинокля или зрительной трубки. По всему юту шел веселый говор; одни передавали свои прежние заграничные впечатления и, воодушевляемые близостью берега, делали фантастические проекты на будущее; кто стоял за Лондон и Англию, кто за Париж и Францию; со всех сторон слышались толки, возгласы, пересуды и мнения; даже те, которые никогда не бывали в чужих краях, чувствовали теперь наплыв радости и вдруг, сами не зная почему, делались сообщительны против своего обыкновения.
Каждый, живший сколько-нибудь умственною жизнью, не раз, конечно, порывался к этим берегам и мысленно по ним странствовал; и вот берега эти всего теперь в каких-нибудь восьми милях!
А между тем, просвещение давало уже себя чувствовать.
Капитану нужно было отправить письмо в Англию. Так как старый лоцман кончил свое дело и должен был оставить нас перед Портсмутом, капитан просил его передать письмо и положил перед ним золотой.
— Что же это за деньги? — спросил Кутль.
— Вам... чтобы заплатить на почте, — поспешил прибавить капитан.
— Но тут целый фунт; письмо стоит всего шиллинг.
— Что ж делать! У меня нет мелочи...
— Вот есть о чем хлопотать! — сказал Кутль с добродушной улыбкой. — Плата, которую я получил с вашего корабля, очень хороша; меня шиллинг не разорит... Я отправлю письмо на свои деньги...
— Но все-таки...
— Стоп! — перебил Кутль, бесцеремонно взяв капитана за руку. — Если вы уж непременно хотите поблагодарить меня за хлопоты, вот что сделайте: у вас, верно, есть рисунок вашего корабля; дайте мне его, — я буду очень благодарен!
Желание его было тотчас же исполнено, и он отправился совершенно довольный.
Вот вам еще другое доказательство, что мы проходим через центр просвещенного мира: от Гревзенда до Дувра, на пространстве четырнадцати миль, живут постоянно 1200 человек; все они члены общества Trinity, Троицы; цель общества подавать всякого рода помощь судам и пассажирам, проходящим через канал.
В четыре часа, после обеда, «Ретвизан» прошел Гринвичский меридиан и вступил в западную долготу. Всю ночь мелькали перед нами огни на маяках Франции и Англии. В эту ночь решено было не заходить в Портсмут и прямо идти в Брест. Такое решение опрокидывало навзничь проекты кают-компании; но поступить иначе было бы неблагоразумно: мы шли девять и десять узлов в час; ветер дул самый попутный, и надо было им пользоваться, чтобы уйти дальше; нам предстояло еще пройти океан; в Бресте, перед тем, чтобы снова пуститься в путь, легче было узнать о ветре в океане, чем можно было это сделать в Портсмуте, который закрыт с этой стороны берегами Англии и Франции. Кроме того, мы должны были спешить войти в Средиземное море — главную цель нашей экспедиции.
На другое утро приказано было на «Ретвизане» поднять лоцманский флаг; мы должны были принять другого лоцмана, который вывел бы нас из канала.
Не прошло получаса — в отдалении забелел парус. Вскоре показался маленький ботик с сидевшими в нем двумя человеками; один правил рулем и парусами; другой, стоя у кормы на палубе, надевал куртку и прикреплял шляпу, такую же точно, как носим мы на Невском проспекте. Но «Ретвизан» шел полным ходом, волнение было слишком сильно, и ветер был слишком крепок (как могла держаться такая шляпа на голове лоцмана — это останется для меня вечной загадкой), чтобы ботик мог тотчас подойти к кораблю.