Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 44 из 117

Началось вот с чего: я сел в кресло; в эту минуту повернули паруса; корабль перекачнулся, кресло рвануло вперед, и одной ножки как не бывало! (правда, кресло куплено было в Гостином дворе); вслед за тем чернильница, книги, бумаги, повинуясь общему движению, как все, что находилось на корабле, побежало вперед и посыпалось на окно. Я прилег на постель, переложив сначала подушки к ногам, которым без такой предосторожности пришлось бы быть выше головы; я начал уже засыпать, как вдруг книги, чернильница и бумаги опять посыпались со стола, но уже не на окно, а в мою сторону. Так продолжалось всю ночь. Тут только осмыслил я вполне значение лавировки, крена и галсов.

Двадцать седьмого числа, рано утром, привелось видеть сцену, которая долго останется у меня в памяти.

Матрос, о котором говорил Михаила, скончался в прошлую ночь. Тело покойника до сегодняшнего утра стояло под образами, сегодня его хоронили. Человек шесть матросов, сопровождаемые почтенным нашим священником, вынесли покойника на верхнюю палубу. Тело было плотно зашито в саван; к ногам прикреплена была чугунная баллистика...

Деревянная решетка, закрывающая главный средний борт «Ретвизана», была снята; на борт положили длинную доску, конец которой далеко выдавался над водою: на доску опустили тело покойника; два унтер-офицера придерживали доску. Ванты усыпаны были народом; офицеры окружали бывшего своего сослуживца. В то время как священник читал молитвы, я невольно нагнулся вперед и взглянул вниз на море. Волны глухо шумели, то высоко подымаясь и всплескивая пену, то роя вокруг себя мрачные, глубокие бездны...

— Помяни, Господи, во царствии Твоем раба Твоего Андрея... — тихо проговорил священник.

— Аминь! — прошептали в толпе.

— Спускай!.. — сказал кто-то.

Доска наклонилась к морю; тело медленно начало скатываться: еще секунда, и оно пропало в волнах...

Вы представить себе не можете, какое впечатление грусти, даже страха, оставили на меня эти похороны.

Что ни говори, человеку свойственно только жить и умирать на земле; когда человека хоронят в земле, разлука его с людьми кажется все не так ощутительною; покойник ближе к своим, как словно и свои к нему ближе; их разделяет слой почвы всего в два аршина; но тут, на море, куда он делся? Где он?.. В какую пустыню, в какое страшное одиночество занесло его?.. В сущности, не все ли равно? Но когда приходит самое дело, когда случается быть очевидцем таких похорон, — сердце и привычка всегда говорят громче философии...

Вечером я сидел в каюте, когда позвали меня пить чай.

— Что, как ветер? — спросил я у Михаилы.

— Попутный, ваше благородие.

— Не может быть! — воскликнул я, вскакивая со стула. Мишодьер, которому никогда не давал я повода меня пугаться, оторопел при этом и попятился к двери.

— Попутный, — повторил он торопливо и вдруг юркнул в дверь.

Я бегом пустился в кают-компанию, где все наше общество находилось в полном сборе. Радость сияла на всех лицах, даже на тех, которые зеленели и перекашивались от действия качки. Лампы, привешенные к потолку, болтались из стороны в сторону, чай расплескивался в стаканах и тек по столу, прислуживающие матросы ходили странно как-то, растопыривая ноги.

— Поздравляю! Поздравляю! — говорили все, тем не менее. — Наконец-то дождались попутного ветра! Вы слышали: попутный! Ах, если б денька два так подул! Подуй, миленький, подуй, голубчик!!.

— Господа, — произнес встревоженным голосом лейтенант Ф., неожиданно вбегая в кают-компанию, — господа, ветер вдруг повернул, опять задул в лоб!

Невозможно передать действия, произведенного на все общество таким известием. Такие эффекты можно было только видеть в драмах Полевого, которые так блистательно разыгрывались в свое время в Александрийском театре; улыбки исчезли, хохот умолк, лица вытянулись; из дальних углов послышались возгласы, исполненные негодования; несколько кулаков ударило по столу; другие тут же бросили чай и с самым мрачным видом улеглись ничком на диваны.

— Господа! — проговорил мичман С, показывая в дверях кают-компании свое милое, добродушное лицо. — Господа, приятная новость!..

— Знаем! Знаем! — с досадою отозвалось несколько человек. — Уж сказывали! Можете убираться с вашей новостью!

— Пари, что не знаете.

— Что же там еще?

— Капитан сейчас отдал приказание разводить пары!

Эффект был снова удивительный, раздались крики восторга, аплодисменты.

— Браво! Слава Богу! Наконец-то! Ай да капитан! — послышалось отовсюду.

Все разом воскресло и оживилось, даже те, которые лежали на диванах и которых укачивало, получили, казалось, облегчение; они подошли к столу и на радостях потребовали себе еще чаю.

Надо долго плыть в море, проводить на корабле нескончаемую вереницу убийственно скучных дней, надо испытывать качку, дождь, холод и сырость, надо пить утром и вечером чай, крепкий, как пиво, и подслащенный мелюсом, надо, сверх всего, питаться обедами Мишеля Пупо и, чтобы не умереть с голоду, жевать сухари и жесткую жилистую солонину, надо испытать все это, чтобы понять радостное чувство людей, которым неожиданно улыбнется перспектива сократить переход и скорее достигнуть ожидаемой гавани.

Под парами «Ретвизан» значительно прибавил ходу; вместо полутора узлов мы пошли пять; пять узлов, конечно, немного, но и то было отлично при крепком противном ветре. Я радовался, как словно всею целью моей жизни было достигнуть Бреста или Портсмута. Забывая морское правило, предписывающее никогда в море ни на что не рассчитывать, я начал соображать, во сколько дней с таким ходом мы приблизительно придем в один из этих портов. До Портсмута оставалось восемьсот миль, до Бреста — около тысячи. Делая по пяти узлов в час и, следовательно, по сто двадцати в сутки, мы, по меньшей мере, должны были прийти в Англию в шестеро суток. Узнав, что в эту ночь мы сделали шестьдесят миль, миновали ненавистный Скагеррак и вошли в Немецкое море, я сделался еще смелее и не шутя приступил к выкладкам, стараясь уже определить, в какой именно час можем мы войти в Портсмут.

Но, увы! Вооружаясь так часто против непостоянства морской стихии и сетуя на непрочность основанных на корабле надежд, мне в голову не приходило, чтобы на кораблях могли еще существовать непрочные машины! Едва вошли мы в Немецкое море, пришло известие, что в машине лопнула какая-то шестерня; вслед за тем машина остановилась.