Страница 43 из 117
Медуза — та, по крайней мере, которую мы поймали, — имела вид толстой буро-красной лепешки из студня; верхняя половина ее зазубрена по краям и совершенно гладкая; нижняя представляла раскислое желтоватое вещество, которое сжималось и разжималось, словно дышало; как только мы вынули ее из воды, она потускнела и прекратила свое существование.
В таких занятиях прошло целое после-обеда. Мы, однако ж, едва двигались; корабль шел не более полутора узлов в час.
— Отчего же не разводим мы паров? Ведь уголь у нас есть? — спросил я.
— А вам бы вот его сейчас и сжечь, чтобы потом проболтаться недель шесть в море!.. — саркастически заметил Ш.
— Шесть недель?! — перебил я, чувствуя, как озноб пробежал у меня по спине.
— Ничего нет мудреного! — подхватил Ш. — Вы уже довольно, кажется, долго плаваете, чтобы знать, что в море никогда ни на что нельзя рассчитывать; слава Богу еще, что идем полтора узла, все-таки хоть вперед двигаемся. Ну, а как задует противный?.. Хуже будет, сели мы теперь сожжем уголь и в то самое время, как надо входить в Брест, придется торчать перед гаванью несколько суток, а то, пожалуй, — опять в море уйти...
— Зачем же это?.. Как же так?.. — проговорил я уже робко, боязливо поглядывая на Ш.
— А так, что задует противный ветер, — вот вам и Брест!..
Нигде человек так не чувствует свое ничтожество, как в море: нигде природа не выказывает над нами так сильно свое могущество. На земле ветер, заворачивающий полу платья, засыпающий пылью глаза или срывающий с головы шляпу, возбуждает только комическую досаду; здесь поневоле проникаешься уважением к нему, основанным на страхе и полной от него зависимости. Я готов был, кажется, вылепить из хлебной мякоти маленькое изображение Эола, поставить его на комод моей каюты и каждое утро и вечер стараться умасливать его льстивыми речами, точь-в-точь как делает это робкий чиновник перед начальником, который может его по произволу казнить и жаловать.
На другой день, как только я оделся, первым делом было заглянуть в каюту А.П.Т., исправляющего на «Ретвизане» должность старшего штурмана (такую прогулку совершаю я беспрерывно; каюта его против моей).
— Сколько прошли мы в ночь? — спросил я.
— О! — отлично шли... — сказал А.П.
Тон его голоса, по обыкновению добродушный и правдивый, показался мне на этот раз насквозь проникнутым сарказмом.
— Ну, однако ж, сколько миль?
— Вперед?
— Что за вопрос? Разумеется, вперед... А.П. покрутил головою и усмехнулся.
— Мы отошли 26 миль... назад... — проговорил он.
— Не может быть!
— Посмотрите.
Я взглянул на карту. От Ниборга через Каттегат и Свагеррак протянута была карандашом линия, обозначающая наш курс; на конце линии сделан был маленький кружок с надписью: 24 августа; несколько назад, ближе к Ниборгу, по той же линии, находился другой кружок с надписью: 25 августа. Штурман взял циркуль, промерял пространство между обоими кружками, прикинул циркуль к масштабу карты — вышло 26 миль.
— Но отчего же это? — спросил я увядшим каким-то голосом.
— Нас оттащило назад; здесь течение очень сильное; главная причина: ветер противный!
Перед тем еще, как выйти из каюты, я знал, что было ветрено; корабль покачивался, и переборки каюты жалобно скрипели; но я не мог думать, чтобы ветер был так силен, чтобы мог оттащить наш корабль на такое пространство.
Оставив А.П., я вышел на палубу.
Ветер, налетавший порывами, глухо гудел в снастях: высокий борт корабля скрывал от меня море; я видел только темные мачты и веревки, которые казались неподвижными, и над ними — серое, на клочки разорванное небо, которое ходило взад и вперед и колыхалось как худо прикрепленная занавесь. На палубе стояло несколько офицеров — в том числе и О.Р.Ш.; матросы, вытянутые в одну линию, однообразно притопывали ногами и тянули какую-то веревку; кучка матросов, которые придерживали рукою фуражки, чернела на площадке грот-мачты — саженях в шести выше палубы. Раздался свисток, кучка рассеялась, матросы быстро побежали по рее, легли на грудь и, уперев ноги в веревку, подняли их кверху. Я видел, как ветер надувал их панталоны и рвал их куртки; с реи и прямо в море полетели, кружась и вертясь, две-три фуражки; я ждал с минуты на минуту, что который-нибудь из людей последует за фуражками и также упадет в море; они все более и более наклонялись вперед, так что под конец головы их и туловища совсем скрылись; видно было только, как работали их руки, собиравшие парус, который рвался как бешеный.
— Что это они делают? — спросил я, стискивая зубы и щуря глаза, как человек, находящийся под неприятным нервическим ощущением.
— Рифы берут, — сказал П., не спуская глаз с грота-реи, — вы, кажется, не видали еще этого маневра?
— И видеть не желаю... Вот эти матросы мне гораздо больше нравятся...
— Которые?
— Да вот хоть бы этот, например: посмотрите, как он проворно бегает по палубе.
— Никуда не годится, плохой матрос... суета — больше ничего... Вот этот гораздо лучше и больше дела делает, — промолвил Ш., подмигивая на человека, который стоял недвижно подле мачты и только хлопал глазами.
Решительно ничего не понимаю!
Я поднял воротник пальто и, придерживая рукою фуражку, поднялся на ют.
Все, что происходило вокруг меня, мне крайне не нравилось. Неотвязчивый, унылый гул ветра, сумрачное небо, которое как будто колышется и кружит голову, бушующее, вспененное море — все это хорошо только в описаниях, на картинах или когда смотришь на это с берега. При всем том, я должен сказать, что ничего нет красивее корабля, который летит на парусах, когда ветер кладет его несколько набок. В этом наклоне корабля в сторону, когда все паруса, мачты и реи теряют свое сухое горизонтальное и перпендикулярное положение, когда все снасти туго притянуты и, кажется, звенят как струны под напором ветра, есть действительно какая-то величавая грация; точно красивая, рослая женщина, которая, слегка приподняв одежду, нагнулась к воде, чтобы полюбоваться волнами.
— Что мы теперь станем делать? — спросил я у вахтенного офицера.
— Будем лавировать... — отвечал он.
Я знал, что лавировать — значит идти зигзагами, вместо того, чтобы двигаться по прямой линии; знал я также, что во время поворотов все паруса, стоявшие несколько времени на одном боку, разом поворачиваются в противоположную сторону и увлекают за собою весь корабль, который переваливается также на другой бок; не знал я только, какое действие производят эти переваливанья с боку на бок, когда находишься в каюте.