Страница 39 из 117
Концертная зала — целое строение, легкое, совершенно прозрачное и выстроенное из одного стекла, скрепленного едва заметным чугунным каркасом, на манер кристального дворца. Оно выстроено самым знаменитым датским архитектором Карстенсеном. Там постоянно играет лучший оркестр и поют приезжие певцы и певицы.
Нет возможности исчислить всех затей и увеселений Тиволи. Кончился концерт — раздается увертюра перед театром и начинается пантомима, конец пантомимы возвещает начало цирка, и т.д. В саду рассыпаны во множестве лотереи, базары, cafe-chantants и т.д. Несмотря на будничный день, публики было, говорят, до десяти тысяч; и так бывает всякий день. Сюда приходят гулять, без различия, все сословия города; жены высшего чиновничества нимало здесь не оскорбляются присутствием кухарок. Мы не встретили ни одного полицейского; говорят, их здесь и не надо; в Тиволи, несмотря на многочисленность посетителей, никогда не бывает скандалов. За все эти увеселения вы платите — отгадайте, сколько?.. Двенадцать копеек серебром на наши деньги! Такая плата и здесь не мешает точно так же акционерам (сад содержится обществом на акциях) получать отличные доходы.
Отчего же у нас не держится ни одно публичное гулянье? Отчего каждый год кто-нибудь да непременно лопнет? Сколько перебывало у нас всякого рода Конкордий, Альгамбр, вилл-Боргезе, — и все это не переживало даже петербургского короткого лета! Гулянья наши точно дутый малиновый пирог, который очень привлекательно лоснится, когда его подают на стол, но который падает блином, как только воткнут в него ложку и начнут им пользоваться.
Сам знаменитый Излер, наполнявший некогда собою умы, фельетоны и журналы своих сограждан, — сам Излер, вызывавший чародейской силой своей чудеса минеральных вод и даже удостоившийся следующих печатных стихов:
Хвала тебе, наш Излер благородный,
Несчастных друг и друг честных людей,
Надолго будешь жить ты в памяти народной!
и т.д., сам Излер не мог устоять — и лопнул!
Увы! В памяти народной сохранилось только название минеральных вод; в памяти приятелей Излера осталось только горькое воспоминание, что Излер проиграл в карты все свои деньги и кончил тем, наконец, что убежал от долгов!
Посыплем голову пеплом и обратимся к нашему путешествию.
На следующий день, простившись с Копенгагеном в семь часов утра, в два часа мы были уже на «Ретвизане», а в половине четвертого подъезжали на шлюпке к ниборгской пристани. Распорядители обеда, надо думать, расставили за ближайшими углами главной улицы людей, которые обязаны были дать знать, как только наши шлюпки будут подъезжать к берегу. Едва ступили мы на землю, из глубины главной улицы тронулись все мужские представители ниборгского общества; их было около тридцати, если считать нашего консульского агента, замечательного тем только, что он, говорят, с большим успехом ведет торговлю колпаками и шапками. Впереди всех, с сияющим и даже несколько растроганным от умиленного чувства лицом, выступал маленький комендант; по обеим сторонам улицы высыпала толпа любопытных: я думаю, им первый раз в жизни приводилось видеть такую ослепительно-торжественную картину; все таращили глаза и, казалось, не знали, на ком остановить их: на своих ли соотечественниках, выступавших в полных мундирах, или на русских, шедших также в полном блеске и величии морской формы. Туземцы и гости встретились посредине улицы; начались пожатия рук, приветствия; после чего все пошли к дому, замыкавшему улицу.
Верхний этаж этого дома вмещает, как я уже говорил, залу, предназначенную для торжественных собраний. По случаю обеда на стенах залы красовались фестоны из зелени; зелень обвивала даже люстры, те самые, что были в вокзале в прошлое воскресенье; на правой стене перекрещивались русский и датский морские национальные флаги. В соседней комнате помещалась музыка.
Вообще нет ничего натянутее, церемоннее и, следовательно, скучнее официальных обедов. Но здесь было совершенно другое: стеснение и натяжка в первую же минуту растаяли от соприкосновения датского добродушия. Лица сияли, впрочем, слишком большою радостью, чтобы к чувству этому не примешивалось сколько-нибудь удовлетворенного самолюбия, свойственного в иных случаях жителям крошечных уездных городков: вот, дескать, смотрите, какие мы задаем пиры и как угощаем!
Тем не менее, обед начался довольно молчаливо; но датчане пьют много и крепко, т.е. по преимуществу любят портвейн, херес — словом, спиртуозные вина. Со второго же блюда разговор оживился и вскоре сделался общим или, вернее сказать, смешался в один общий гам, значительно усиливаемый трубными звуками соседней комнаты.
Я сидел между двумя совершенно незнакомыми господами, которые, к счастью, ничего не пили и ограничивались только легкими и совершенно напрасными попытками подливать мне; я воспользовался такими благоприятными обстоятельствами, чтобы пополнить мои путевые наблюдения. Местами беседа их была очень занимательна; местами в ней проходили мотивы, напоминавшие мне мотивы дружественных бесед нашего края.
— Кто этот господин, который сидит направо от меня? — шепнул я соседу, сидевшему с левой руки.
— Это губернатор одной из провинций Дании... Но вы должны знать — это только почетное звание... Такой губернатор — ничего больше как кукла, которую поставили на полку, — кукла и ничего больше!..
— Позвольте выпить за ваше здоровье! — произнес я, чокаясь с моим собеседником.
— Скажите, пожалуйста, милостивый государь, — проговорил я, наклоняясь немного погодя к уху моего соседа, сидевшего с правой руки, — кто этот господин, который сидит у меня слева?
— Это камергер Р. — у нас, впрочем, — подхватил он с едва приметной улыбкой, — камергер сам по себе ровно ничего не значит... Камергер только почетное звание; это, некоторым образом, — кукла в камергерском мундире...
Ни дать ни взять — как в дружеских беседах другого отдаленного края!