Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 21 из 117

— Сигнальщик, ваше превосходительство; но это все равно, если вам нужно что-нибудь, я прислужу... Я всегда тут, на юте, — прибавил он, тыкая пальцем в потолок, — выйдете только на палубу и кликнете... Зовут меня Михаилом, ваше превосходительство, — Михаилом Шестаковым!..

В первую минуту знакомства моего с Михайлой я не разуверял его в ошибке касательно моего чина. Напротив, я старался поощрять его говорить мне как можно чаще: «Ваше превосходительство!» Цель при этом была следующая: мне хотелось воспользоваться случаем и дознаться, не заключалось ли в этих словах: «ваше превосходительство», особенного какого-нибудь каббалистического сочетания букв или тайной магической силы, действительно способной одурманить человечество; известно также, что никто так не падок к этому титлу, как люди, которые только что его получили, или такие, которые его еще не имеют; мне хотелось привести все это в известность, и я жадно прислушивался... Но нет!

Превосходительный титул не производил на меня ни малейшего эффекта; мне только смешно делалось; очевидно, я не рожден для того, чтобы носить когда-нибудь важный чин; увы! — я никогда не был бы в состоянии оценить его как следует.

— Откуда ты взял, что я генерал? — спросил я сигнальщика.

— Ребята сказывали, ваше превосходительство! «Ребята сказывали!.. Как, ребята распространяют слух, что я генерал?» — подумал я, проникаясь в одно и то же время чувством негодования и страха.

Действительно, было от чего негодовать и пугаться: теперь ясным сделалось, почему все старания мои познакомиться с матросами не приносили желаемого результата.

Чего только, чего я ни делал: и на баке просиживал, несмотря на известные неудобства этого популярного места, и на ют выходил в дождь, вступал с матросами в умышленно льстивые разговоры, на марс карабкался, рискуя сломить себе шею, — ничего не помогало! Матросы оставались нечувствительны; они отвечали холодностью, молчанием, отходили в сторону или вставали передо мною, сохраняя почтительную позу, которую я вправе был тогда принять за пренебрежение. И все это наделал мне генеральский чин.

Выражаясь официальным языком, свойственным лицам важного сана и пользующимся всеми преимуществами своего завидного положения, — я решился немедленно пресечь зло в самом его зародыше. Я поспешил объяснить Михаиле о том, кто я, зачем еду на корабле, — словом, внушил ему как можно понятнее о своем назначении и положении.

Объяснение мое принесло самые скорые плоды, можно даже сказать, плоды были чересчур уже многочисленны и зрелы. Началось с того, что по прошествии получаса явился Михаила, неся под мышкою какой-то неуклюжий сундучок самодельной работы.

— Вот, ваше благородие, — произнес он с развязностью, — жена, как выходили мы из Кронштадта, подарила мне чаю и сахару; поберегите пока у себя в каюте: опасаюсь оченно, ребята бы не попользовались... Здесь, у вас, будет надежнее, — добавил он, укладывая сундучок под постель между моими чемоданами.

После обеда снова явился Михаила; на этот раз в руках его пестрели две новые ситцевые рубашки.

— Припрячьте уж и эти, ваше благородие, — сказал он, — здесь, в каюте, сохраннее будет... Жена беречь наказывала, а внизу не сбережешь никак...

— Но, вероятно, она с тем тебе их и дала, чтобы носить?

— Известно, носить, ваше благородие, но пуще всего беречь велела: «Придешь в Кронштадт, — говорит, — чтобы целы были!..» — Она у меня ведь немка, бережливая такая, — проговорил он умиленным голосом. — Думаю, — добавил он, как бы размышляя с самим собою, — надо бы ей письмо написать!

— Ну что ж? Пиши!

— Напишите уж вы, ваше благородие; я грамоты не разумею; а коли просить кого из ребят, все сойдет два гривенника.

— Неужто тебе для жены жаль двух гривенников? — спросил я.

— Мне-то не жаль, ваше благородие, пуще всего велела немка деньги беречь: «Как придешь с похода, — говорит, — смотри больше привези; все жалованье, которое получишь, говорит, все привези!..»

— А разве она твое жалованье считает?

— А то как же, ваше благородие, считает! Деньги, которые за водку получаю, и те на счет ставит!.. Я хотел просить вас, чтобы вы, ваше благородие, и деньги мои, которые я получаю, к себе прятали; у вас сохраннее будет...

Старания мои убедить Михаилу, что я не генерал, пали, как видите, не на бесплодную почву.

Желая поддержать столь успешно начатое дело, я обещал быть его кассиром и тут же приступил к сочинению письма.

Но мог ли я подозревать то, что выйдет из этого. Тут, как и везде, впрочем, поступил я одинаково необдуманно. Письмо это послужило некоторым образом сигнальной ракетой чуть ли не для всех женатых матросов «Ретвизана».

Я был осажден просьбами.

Для человека, который считает писание писем, даже хорошим приятелям своим, делом весьма затруднительным, такие просьбы, согласитесь, не могли доставить большого удовольствия. Правда, здесь не требовалось больших напряжений со стороны изобретательности; я старался больше писать под диктовку. Послания к кронштадтским Ариаднам заключались всегда почти в следующем: «Дражайшей супруге нашей Марфе Пантелеймоновне посылаем всепокорнейше поклон наш и низко кланяемся с ласками и поцелуем; а сыну нашему Трифону Матвеевичу посылаем поклон и наше благословение, вовеки нерушимое; а живем же все так же на корабле и придем скоро в земли немецкие, где зимы не бывает...» Затем наотрез начинались опять поклоны своякам, кумушкам, свояченицам, золовкам, деверьям, чем и оканчивалась история.

Все это было невыносимо скучно, а отказаться не было возможности, особенно в такое время, когда только что начинали упрочиваться наши отношения; откажись я хоть раз, кредит мой был бы навсегда утрачен; я это ясно видел.