Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 20 из 117

— А вот почему, — начал я спокойным, убедительным тоном, — вы предлагаете мне денщика; отлично; верю, что оно и удобно будет, и дешево... Но позвольте при сем удобном случае, как говорится, высказать вам на этот счет кой-какие убеждения. Вы назначаете мне денщика так же легко, как если б предложили сигару... Определим, пожалуйста, что такое денщик: по-моему, денщик тот же солдат, не так ли?.. Хорошо. Солдат начинает с того обыкновенно, что он рекрут; рекрут выбирается из народа; он представляет даже, в некотором роде, лучший сок, самые свежие силы народа... Вы это знаете. Все это совершенно в порядке вещей, когда этот лучший сок употребляется на службу государственную, когда рекрутчина, этот бесспорно тяжелейший налог для народа, вызван необходимостью и обращается со временем на обеспечение того же народа или государства, — согласны вы с этим?

— Совершенно.

— Очень рад; так как же вы хотите после этого, чтобы человек, отрываемый от сохи, от хлебопашества, которое составляет у нас главное, коренное ремесло, отрываемый от семейства, часто от жены и детей; чтобы вся эта страшная драма рекрутчины, все эти ручьями пролитые слезы — чтобы все это происходило частью для того только, чтобы господам офицерам доставлять людей, которые чистили бы им сапоги, подавали бы им умываться, бегали бы для них на побегушках!.. Нет, воля ваша, но это не статочное, не нормальное, не логичное дело!

— О, да вы оратор! — отозвался кто-то с ироническим намерением.

— Начать с того, что у меня нет для этого достаточного красноречия; во-вторых, и это, может быть, главная причина, почему я не могу быть оратором, — у нас нет еще публики, которая умела бы, не сердясь, не обижаясь, слушать правдивых ораторов; вот вы, например, сейчас это доказали!... Но докончим начатый разговор: я повторяю, что все это не логичное, ненормальное дело! Шутя, шутя, наберется у нас тысяч до ста денщиков, то есть целая армия; и армия эта, вместо того, чтобы служить отечеству, занимается чисткою офицерских сапог и мытьем кастрюлей на кухнях полковых командиров!.. Возьмите теперь другую сторону вопроса, сторону нравственную как для солдата, так равно и для самого офицера; я убежден, что денщик может кончить только двояким образом: или его заколотит барин; часто, заметьте, барину этому восемнадцать лет и самого его надо еще шибко муштровать, прежде чем дать ему в распоряжение человека, иногда вдвое его старее; или из денщика должен непременно выйти негоднейший тунеядец! Не неся службы, для которой он предназначен, он неминуемо обленивается; потом, вскоре является он для товарищей чем-то вроде приближенного к начальнику; на этом основании он легко развращается; берет подарки, занимается доносами, привыкает таскать куски из кастрюли барского повара, а там, чего доброго, и из кошелька самого барина... Я только об одном прошу вас: скажите, так ли все это или нет?..

— Все это совершенно справедливо, — отозвалось несколько голосов, — но что же с этим делать?.. Не нами началось, не нами и кончится!..

— Ну, хорошо, положим, денщиков не будет, — сказал один из присутствующих, — как же будут тогда существовать офицеры?

— Очень просто, — возразил я, — я полагаю, они, то есть господа офицеры, будут существовать лучше даже теперешнего; господа офицеры сами будут набивать себе трубки, сами вести счет своему белью, сами одеваться и умываться; чрез это мы извлечем уже ту выгоду, что постепенно начнут выводиться дичайшие понятия в отношении к барственному достоинству, так часто неуместному... Я полагаю даже, если господа офицеры сами будут сымать с себя сапоги, беда будет не большая; это заставит лишний раз подняться с места и вымыть руки; оно часто совсем не лишнее... Что ж касается до воды и мыла, слава Богу, этого добра везде довольно...

— Не в этом вовсе дело, — вмешался опять тот же собеседник, — вы отошли от вопроса...

— В чем же дело?

— В том, что казна выдает каждому офицеру сверх жалованья еще и денщицкие деньги.

— Знаю; но что ж из этого? Что общего между этими деньгами и вашим жалованьем?

— Жалованья было бы недостаточно без денщицких денег.

— Как, разве денщицкие деньги не все идут на денщика?

— Нет... только часть...

— Стало быть, казна дает слишком много на денщика и слишком мало жалованья офицерам.

— Она с тем это и делает, чтобы прибавить офицерам денег.

— Тут такая путаница, что я, право, решительно ничего не понимаю... Казна делает, следовательно, два расхода вместо одного, и один расход стоит ей несравненно дороже другого: она тратит деньги и сверх того (я полагаю, это еще важнее) тратит людей... Не понимаю, решительно не понимаю... Ну а если казна отымет денщиков, а деньги, выдаваемые на них, приложит просто, безо всяких хитросплетений и, для меня, по крайней мере, совершенно непостижимых комбинаций, — приложит их к офицерскому жалованью, — что бы вы на это сказали?

— Тогда было бы совсем другое дело, тогда стали бы разве только жаловаться одни барчонки, как вы их называете...

Но всего, что говорится, и особенно того, о чем думается, не перескажешь. Результат этого прения был именно такой, какого ожидать следовало: на другой же день мне назначили вестового.

Но не странно ли это? С того же дня я сделался самым несчастным человеком. Начать с того: я пришел к убеждению, что на корабле нельзя существовать без лакея и, следовательно, нет возможности сохранить здесь полной независимости: во-вторых, каждый раз, когда встречалась надобность в лакее, тут-то именно он никогда не отыскивался. Выхожу на палубу, оглядываюсь во все стороны, зову, посылаю, кричу, — нет! — вестовой мой точно нырнул в неизмеримую глубь морской пучины.

В одну из таких злополучных минут дверь моей каюты отворилась и пропустила сначала заостренный нос, потом бледное стерляжье лицо и наконец стриженый затылок, несколько приплюснутый с боков и сформированный наподобие сахарной головы; все это украшалось снизу голубым матросским воротником; далее шла обыкновенная человеческая фигура. Физиономия этого человека была мне знакома; я несколько раз видел его в числе матросов, которые, находясь на юте, постоянно топали ногами над моей головою.

— Чего тебе? — спросил я.

— Вы звали, ваше превосходительство... — сказал он, робко поглядывая своими крошечными, как коринки, глазками.

— Звал... — проговорил я, несколько озадаченный новым титлом, — но ты, любезный, кто такой?