Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 142 из 154

Старый Пуйне из семьи Езынги, в которой сотня кочевников, десятки чумов и нарт, тысячи оленей, — вышел из чума, вгляделся в тёмное небо, втянул плоским широким носом воздух… и с чувством выдохнул. Ах, хорошо! Весна! Нет-нет, ещё не скоро, но запах уже слышится. Пуйне улыбнулся беззубой, кривой улыбкой. Молодые не умеют чувствовать весну, нет. Девок за дневной переход они чувствуют, запах варёного мяса, кровь убитого зверя, водку, а весну им не почувствовать, не-е-е-ет. Нужно быть старым, дряхлым и больным, без женщин и водки, только тогда можно почувствовать весну. Пуйне зажмурился. Ах, как хорошо! Год зимы прошёл, и снова в поход. Каслание! Северному народу нельзя стоять на месте. Все время — движение. Или олени съедят всю тундру, и злой южный ветер, костлявая бабка Нга-Няме, добравшись до песка, превратит всё вокруг в голую пустыню. Пуйне слышал от геологов, что где-то далеко-далеко на юге есть великие пустыни, и нет там ни капли воды, и даже большое озеро Арала-море пересохло. «Крала-кума» — говорили геологи. Пуйне слушал и морщился, он не хотел песка, Пуйне не нравились песок и пустыня. Пуйне нравилась цветущая тундра. Ах, как прекрасна цветущая тундра! И поэтому пора! Пора праздновать великий праздник Каслание, великое движение вперед.

Пуйне вдруг засуетился в мыслях: надо бы осмотреть оленей, подлечить быков, решить, кого усадить на нарты, пощупать олених-важенок — скоро отёл, как бы бестолочи-важенки не побросали телят. Но как засуетился, так тут же и успокоился — да ладно! Нормальная молодёжь выросла, зря он наговаривает, хорошая, ловкая, сама всё знает, ей только нужно сказать «когда», а это его долг.

Пуйне похлопал рукавицами, поправил малицу, выдохнул и вдруг, несмотря на преклонный возраст, ловко, низко и глубоко поклонился на восток, пропев: «Илибембертя-а-а-а, помогай. Помогай, Илибембертя-а-а-а-а-а-а».

Секунду ничего не происходило, но потом вспыхнуло, переливаясь, северное сияние, пушечно громко треснул на реке лёд, беспокойно взвыли собаки — слуги подземного Нга, и подслеповатые глаза Пуйне узрели: прямо с неба верхом на лунорогом Ильбеце вместе с хлопьями снега спускается сам Илибембертя — хранитель оленей и ненцев. Молодое круглое лицо великого бога улыбалось, и у Пуйне сладко затеплилось сердце… Ну вот… Кто бы сомневался? Илибембертя с нами! Каслание! Великий переход на Север начинается!

Песнь третья. Вот осётр!

Здоровый осётр! Прямо здоровенный. Килограммов на двадцать — двадцать пять.

Вадё бросил хвост рыбины, присел прямо на лёд и закурил. Нга, скоро «Примы» не найти, что тогда курить? Вадё пожал плечами. Дорого всё стало — страсть. Шибко дорого. Вадё вдыхал горький, въедливый дым и глядел на улов. Не ожидал он такого. Знал бы, снегоход не бросил. Старенький он, снегоход-то. Еле дышит. Ещё батин. У других давно «ямахи», а у Вадё «Буран».

Но, ладно, теперь всё пойдёт по-другому. Поймал Вадё удачу за хвост, как этого осетра. Он как увидел в глубине белое, отсвечивающее внутренней стороной ракушки брюхо, аж руки затряслись. Никогда! Никогда он в свою сеть не ловил такой рыбины. И хорошо, что осётр уже снулый был, иначе б никогда не вытащил. Багра нет, один топорик. Леску осётр всю перекрутил, на веревку намотался и удушился. Только потому и удалось выволочь его на лёд. Да и то прям по локоть в воду за ним, за жабры тянул, еле вытянул. Вадё засмеялся. Вспомнил, как два раза громко пукнул, пока тащил. Он затянулся ещё раз, выкинул окурок, поднялся и обошёл вокруг осетра.

Да, здоров. Сколько за него можно взять в Мужах? Рублей 200–250 за кило перекупщики дадут? Больше вряд ли. Осетра ловить нельзя. Дык, а куда его? Сына Нга! Сетку порвал, сам издох, куда его теперь, кроме перекупщиков? 200–250… А может, 300?! Да, точно 300! 300, не меньше! 300 да 20… 6000! Ё… 6000 рублей! Телефон наконец куплю… Есть модель BQ 2430 Tank Power, всего за 4000, зато не бьётся и аккумулятор сильный. А на 1000 куклу старшей купить! Близняшки перебьются, титьку ещё сосут. Но дорого, за 1000-то… А чего дорого? Дочка же, Еля… красавица. Точно куплю! И пусть тогда попробует жена назвать его неудачником. Пусть попробует!

Вадё надел рукавицы, схватил рыбу за хвост и поволок… То-то Еля порадуется… То-то запрыгает… А жена… Пусть теперь над свои братом смеётся. Мясо оленя в Мужах продал, напился, и все деньги вытащили… Вот кто неудачник-то! Вот, кто…

Вадё тащил волоком осетра, а с неба на него взирал великий Илибембертя, и сердце великого бога сжималось от тоски и жалости. Бедный его народ! Бедный… Телефон… Кукла… Хранитель оленей раздражённо крякнул, встряхнулся, свистнул белоснежного Ильбеца, вспрыгнул на него и помчался, круто забирая в небо. Бедный народ, но гордый!

Вадё глянул на горизонт, где ярко вспыхнула кроваво-зелёная лента северного сияния, вытер нос, выдохнул, и, затянув песню про трёх оленят, потащил осетра к снегоходу на берегу… Было ему весело и счастливо, аж в носу щекотало.

Няхарако ӈавками' Маней лэтамбидмэй',

Няхарако сулякоми' Маней вадабидмэй'…

(Трех моих ручных оленят

Я охраняю.

Трех моих оленяток

Я сам ращу.

Мои ручные оленята

Еще очень малы,

Без матери-оленихи

Они растут.

Самостоятельно ягель добывать

Они умеют,

Уху из белой рыбы очень любят.

Три моих хороших оленя

Пусть подрастают,

Сил резвости

Пусть набирают!)

Песнь четвёртая. Вера, надежда и любовь…

Маяне вышла на дорогу на Нарьян-Мар.

Ну, как дорогу… Летнюю тропу, зимнюю лыжню, на нартах и оленях, или пешком. Так её Пётр и ушёл на войну. Так ушёл и так обещал вернуться. До войны они прожили ровно год. Панико родился в мае, Петя всё шутил: «Ты у меня как важенка, в мае оленёнка принесла!» А в сентябре пришла повестка. Много их тогда с Севера ушло, говорили пять тысяч.

Маяне всмотрелась в горизонт. Нет… никого нет. Каждый день она так выходит с утра на тропу, каждый день выносит на встречу своему мужу его огромный кисет. Она помнила, как все над ней смеялись: «Ты зачем такой огромный кисет мужу сшила? Столько табаку на всём стойбище не найдётся!» Но она не расстраивалась и не обижалась, она любила своего Петра, шибко любила. Любила, когда он забивал в трубку табак, раскуривал, садился на нарты, хитро прищуривался своими раскосыми глазами, внимательно рассматривая её и спрашивал: «Маяне, откуда у тебя такие глаза чёрные? Верно черники объелась, испачкалась. Иди помой глаза». Она смущалась, а он хохотал. А потом обнимал и вёл её в чум…