Страница 36 из 71
— Доктор Смолев, психиатр, который лечил брата, сказал, что я совершаю ошибку, забирая Владимира. Я не стал его слушать. — Лицо Мишеля исказилось. — Но что, если я ошибаюсь? Я ограничил визиты психиатра. А вдруг зря?
— Почему ты это сделал?
— Потому что Владимир счастливее, когда не видит этого человека. И потому что Смолев оговаривает брата: отец платил ему большие деньги, а теперь он их не получает. Клео, если бы ты видела брата, когда я забрал его из лечебницы… Он едва помнил моё имя.
— Но теперь ты беспокоишься.
— Я не думаю, что он причастен. Но все время думаю - как я могу быть уверен?
— Тогда нам просто придётся доказать его непричастность, — сказала я.
Мишель растерялся:
— Как?
— Найти эту девушку. Организуешь мне встречу с её отцом?
— Ну… это легко.
— Хорошо бы ещё узнать, что выяснила полиция.
— Они не оценят нашего вмешательства.
Я оценила слово «нашего». Теперь нас уже трое. Осталось признаться Мишелю, что я нарушила обещание и рассказала всё Вересаеву. И надо написать сестре в Петербург. Клавдия наверняка изнывает от скуки. Так пусть наведет справки о докторе Смолеве.
— Клео… я не хочу, чтобы наше имя связывали с пропавшей девушкой. Даже намёками. Я договорюсь о встрече с её отцом, но с тобой пойдёт Владислав Ксаверьевич.
— Кто?
— Оленевский. Присяжный поверенный из Петербурга
* * *
Мы вышли в предрассветных сумерках. Было зябко, но в лесу заливались птицы. Я думала, что Вересаев поведёт меня на мост, на то место, где мы встретились накануне. Но он свернул на тропинку, которая вилась вдоль реки к заливу.
— Там свет интереснее,- ответил он на мой немой вопрос. — Мост хорош вечером. А утром вода у залива серебряная, почти белая. Тени длинные, и ветра почти нет.
Он нёс мольберты. Я коробку с красками. Мы не говорили, боясь спугнуть хрупкую тишину перед рассветом: лишь хрустит гравий под ногами и где-то далеко лает собака.
У залива было пусто. Вода стояла неподвижно, как зеркало, в котором отражалось бледное небо без единого облака. На том берегу спал карельский лес, еще чуть-чуть и он наполнится светом. Такая хрупкость и прозрачность - тишины, стволов, пейзажа возможна только здесь, на этих северных берегах. Вересаев поставил мольберт на пригорке.
— Вот здесь, — сказал он.
Я ждала, что он начнёт объяснять, как ложится свет, как лучше смешать чтобы найти верный тон. Но он молча взялся за кисть, и я сделала то же самое.
Я почти забыла, как это — смотреть на мир через прицел будущей картины: не просто видеть реку и лес, а ловить, как рассвет окрашивает в розовое, а потом золотит верхушки деревьев, видеть, что вода у берега темнее, чем на середине, замечать, как тени от облаков ползут по траве.
Вересаев не мешал. Он был рядом, я слышала, как касается холста его кисть, как он изредка отступает на шаг назад, чтобы оценить результат.
— Вы не изменились, — сказала я, не отрываясь от холста. — Вы всегда молчали во время работы. Меня это бесило.
— А теперь?
— Теперь я понимаю. Слова мешают.
Он усмехнулся.
Солнце поднялось выше. Вода потеряла серебро, стала прозрачной, и на том берегу проступили детали: тропинка, старый пень, серебряный ствол осины. Я задержала на них взгляд, пытаясь уловить игру света. Получалось плохо.
— Не торопитесь, — сказал Вересаев. — Свет не убежит.
— Он всегда убегает. Это я помню.
— Да. Но утро повторится завтра. И послезавтра.
Я промолчала. Не спросила: «А вы повторитесь?»
Мы работали до тех пор, пока солнце не встало по-настоящему высоко и тени не стали короткими, почти незаметными. Вересаев первым отложил кисть.
— Отличный этюд, Клео.
— Вы его еще не видели.
— Я видел вашу руку. Она не дрожала.
Он подошёл ко мне, заглянул через плечо. Я замерла. Он был так близко, что я чувствовала запах краски и чего-то ещё — дерева, утра, солнца.
— Вы помните, что я говорил вам на Кавказе? — спросил он тихо.
— Я все помню.
— И про свет?
— И про свет. И про терпение.
Он кивнул, но не отошёл. Глядя на мой холст, сказал:
— Знаете, Клео, в живописи меня всегда удивляло одно. Люди боятся тьмы. Они думают, что свет — это добро, а тьма — зло. Но посмотрите на этот залив. Без теней вода была бы плоской, мёртвой. Без тёмных ветвей лес потерял бы глубину. Свет и тьма — не враги. Они создают красоту только вместе.
— Вы о чём?
— О равновесии. Там, где свет, всегда рядом тень. Нельзя отделить одно от другого. И в жизни так же. Нельзя иметь одно без другого. — Он помолчал. — Счастье — без потерь. Свободу — без одиночества. Любовь — без страха её потерять.
Я смотрела на его отражение в воде — расплывчатое, неверное.
— Вы так и не женились? — спросила я. — Боитесь, что свет не удержится без тьмы?
Он не ответил. Только провёл пальцем по краю моего холста, где краска ещё не высохла.
— Смешение света и теней создаёт красоту, — повторил он. — Но иногда тень оказывается длиннее, чем мы ожидали. И тогда света уже не хватает, чтобы её отогреть.
Он отступил на шаг.
— Вы научились терпению, Клео. Надеюсь, вы никогда не разучитесь видеть свет даже там, где кажется, что его нет.
Я не знала, что ответить. В горле стоял ком.
— Вы будете приходить писать со мной каждый день? — спросила я, чтобы сказать хоть что-то.
— Если вы позволите.
— Я позволю.
Он улыбнулся — той самой тихой улыбкой, которую я помнила двадцать лет.
— Тогда до завтра.
Он взял мольберт и пошёл к тропинке. Я осталась стоять у воды, сжимая в руке кисть. Солнце уже поднялось высоко, тени стали короткими, почти незаметными. Но я знала: они никуда не делись. Они просто ждали вечера.