Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 9 из 70

Глава 4

Ян Костылев.

Раз. Два. Девять… Десять… Пятьдесят…

Мышцы плеч горели, наливаясь тяжелым, гудящим свинцом, но я продолжал методично, с остервенением вколачивать ладони в холодный пол, словно пытался пробить этот гребаный линолеум и провалиться прямиком в преисподнюю. Пот градом заливал глаза, щипал свежие рубцы на щеке, но я не останавливался. Мне нужно было вытравить эту дурь из башки. Размазать её по полу вместе с этим бешеным, рваным пульсом. Мне нужно было физическое изнеможение, такое, чтобы в голове не осталось ни одной мысли, кроме желания просто вдохнуть.

Ситуация выходила из-под контроля, и это, сука, бесило меня так, что хотелось стены грызть. Какого хрена я постоянно думаю об этой рыжей? Почему её лицо стоит перед глазами даже тогда, когда я закрываю их, пытаясь уснуть?

Поначалу я был железно уверен: всё дело в банальном, примитивном физическом голоде. Пять лет за решеткой собственного разума, пять лет без прикосновения женщины — неудивительно, что первая попавшаяся девчонка с аппетитными формами и дерзким взглядом вызвала такой фатальный сбой в системе. Я думал, что если заменю её, если просто уберу этот раздражитель из поля зрения, то всё пройдет. С глаз долой — из сердца вон. Так это всегда работало раньше.

Вечером, по моей настоятельной просьбе, прислали другую. Тоже практикантка, симпатичная, грудь колесом, губки надуты согласно последней моде. Она дрожала передо мной, как осиновый лист на арктическом ветру, пока выкладывала таблетки на тумбочку. Я смотрел на неё в упор, не мигая, пытаясь вызвать внутри хотя бы слабую искру интереса. Красивая? Да, объективно. Фигура на месте? Вполне. Но внутри была тишина. Абсолютный, гребаный штиль. Моё тело никак не реагировало на её страх, на её духи или близость, и это дико, до скрежета зубовного, вымораживало.

Ночью ноги сами, будто под управлением внешнего оператора, понесли меня в архив. Интуиция — единственное, что не атрофировалось за годы, проведенные в дурке — шептала: «Иди». И я не прогадал.

Эта чертовка стояла там, среди пыльных папок и запаха тлена, и сунула свой миленький вздернутый носик в моё личное дело. Сует нос туда, куда его совать смертельно опасно.

Сначала я хотел просто выматерить её, наорать так, чтобы она до конца жизни заикалась при виде белых халатов, и настучать главврачу, чтобы её вышвырнули с практики с волчьим билетом.

Но, блядь, как же соблазнительно она выглядела в этой своей зелёной шелковой блузке под тусклым светом фонарика. Мозг тут же начал активно, с каким-то мазохистским удовольствием подкидывать картинки: как я впечатываю её в стеллаж прямо в этом вонючем подвале, как задираю её кремовую юбку и вколачиваюсь в неё до хруста, затыкая эти её глупые оправдания глубоким поцелуем. Тело отреагировало молниеносно. Стояк был такой, что стало физически больно.

«Просто секс, Ян. Тебе просто нужно выпустить пар, как в паровом котле. За пять лет она — первая, на кого ты вообще обратил внимание как мужик, вот тебя и кроет», — яростно убеждал я себя, уходя из архива. Я был уверен: стоит один раз её трахнуть, жестко и без прелюдий, и она станет мне нахрен не нужна. Наваждение рассыплется прахом, как только я возьму своё и увижу её обыкновенность.

Но сон… ебаный сон всё перечеркнул.

Вместо привычного кошмара о Тасе в ванной или того жуткого воя из спецблока первой психушки, куда Лёха засунул меня в самом начале (там я чуть реально не двинулся конями от криков настоящих безумцев), мне приснилась эта рыжая бестия. Хитрая, с расстегнутой на две пуговицы блузкой, такая, сука, невинная медсестричка, типа «я ни при чём, я просто принесла вам смерть в пластиковом стаканчике». Она улыбалась мне в темноте, и её веснушки казались искрами костра, в котором я сгорал заживо.

Я проснулся в липком поту, с бешено колотящимся сердцем и каменным, пульсирующим стояком.

— Блядь… нет. Только не это.

Я не собирался идти в ванную и дрочить на её образ, как малолетний озабоченный дебил. Со стоном я скатился с кровати прямо на холодный пол и начал отжиматься.

Девяносто. Сто… Сто десять…

В голове пульсировала только одна мысль, как метроном: просто секс на один раз. Ничего более. Никаких чувств, никакой помощи, никакого исцеления. Я трахну её, выжму из себя это влечение до последней капли и вернусь в свою уютную, привычную тьму. Это единственный способ заставить её замолчать и перестать лезть в мою голову. Искупление не приходит через рыжих девчонок с зелеными глазами. Оно приходит через боль и одиночество.

— Просто. Трахнуть. И. Забыть. — прохрипел я, чувствуя, как пот капает с кончика носа на линолеум. — Ничего личного, рыжая. Ты сама напросилась. Сама прыгнула в пасть к волку.

Ночь опустилась на «Асман» густым, удушливым саваном. Я стоял у окна, вглядываясь в темное отражение палаты в стекле. Часы на стене тикали с громкостью пулемета, отсчитывая секунды до момента истины.

Я дал ей выбор. Оставил решение за ней, хотя внутри всё клокотало от желания самолично прийти в ординаторскую и притащить её сюда за шиворот. Я сказал старшей медсестре, что Гранская может вернуться к обслуживанию моей палаты, если сама не захочет поменяться. Это был мой ультиматум. Если откроется дверь и я увижу рыжую макушку — значит, она приняла мои условия. Приняла сделку с дьяволом, прописанную в подвале архива. Если придет кто-то другой… значит, я окончательно сгнию здесь в своем одиночестве, и так мне, сука, и надо.

Впервые за пять лет гребаного эмоционального оцепенения я чувствовал волнение. Оно ворочалось в груди холодным скользким комком, принося одновременно и забытую надежду, и острую, режущую боль.

Замок щелкнул. Дверь медленно, почти нерешительно отворилась.

Она вошла. Роза.

Поднос в её руках мелко подрагивал, звякая стаканчиками, щеки полыхали таким ярким румянцем, что казались ярче её волос. Она не поднимала глаз, сосредоточенно рассматривая носки своих балеток, и в этой её нерешительности было столько беззащитности, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Пришла. Малышка всё-таки добровольно пришла в клетку к зверю.

Я медленно поднялся с кровати, когда она трясущимися руками поставила поднос на тумбу. Тишина в палате стала такой плотной, что её можно было резать хирургическим ножом.

— Значит, согласна? — мой голос прозвучал хрипло, как скрежет ржавого металла по камню.