Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 53 из 70

Глава 21

Ян Разумовский.

Тишина в огромной квартире стала абсолютной, плотной, нарушаемой только её ровным, глубоким дыханием.

Я с глухим стуком закрыл ненавистную синюю папку с договорами, отбросил в сторону планшет, от которого уже рябило в глазах, и тяжело откинулся на спинку кресла. Мой взгляд, который я до этого с таким нечеловеческим трудом, на одной силе воли удерживал на строчках португальского контракта, наконец-то сорвался с цепи и прикипел к дивану.

Она спала. Свернулась в маленький, беззащитный клубочек на краю огромного кожаного монстра, подтянув колени к самой груди. Одна рука трогательно подложена под щеку, вторая всё еще сжимает край пиджака. Яркие, огненно-рыжие пряди разметались по темной коже обивки, создавая сумасшедший контраст. Я смотрел на неё, не моргая, боясь спугнуть видение, и внутри меня медленно, тяжело проворачивался раскаленный, колючий ком.

Господи, как же я её люблю. До одури. До крошева в стиснутых зубах и тупой, ноющей боли под ребрами.

Я так долго играл в эту ледяную отстраненность сегодня, так долго держал своего внутреннего, ревнивого зверя на строгом коротком поводке, что у меня самого к вечеру едва не поехала крыша. Я специально нагрузил её бумажной работой, специально, как последний эгоистичный ублюдок, выдернул к себе домой посреди ночи, прикрываясь контрактом. Мне просто жизненно необходимо было, чтобы она побыла рядом. В моем личном пространстве. На моей территории. Без этих ублюдских белых халатов, субординации и чужих, любопытных глаз вокруг.

Я бесшумно поднялся с кресла, стараясь не скрипеть паркетом, и подошел к дивану. Медленно опустился перед ней на корточки, жадно, впитывая каждую деталь, вглядываясь в каждую черточку её лица. Под закрытыми глазами залегли едва заметные, сероватые тени от усталости и стресса. Моя вина. Я сам загнал её в этот угол. Но я же всё это и исправлю. Я вытащу её на свет.

Очень осторожно, стараясь не делать резких движений и затаив дыхание, я просунул одну руку ей под колени, а вторую надежно зафиксировал под спиной, и плавно поднял на руки. Она оказалась пугающе легкой. Роза недовольно нахмурилась во сне, тихонько, прерывисто вздохнула и вдруг инстинктивно, доверчиво ткнулась холодным носом мне прямо в шею, ища тепла. От этого простого, неосознанного жеста у меня на секунду просто остановилось сердце. Запах её кожи — сладковатый, лавандовый, родной, сводящий с ума — ударил в легкие чистым, концентрированным кислородом.

Я на негнущихся ногах отнес её в свою спальню. Аккуратно, как величайшую, самую хрупкую драгоценность в мире, опустил на широкую кровать, застеленную темным, прохладным шелком. Затем одним рывком стянул с себя черную футболку, небрежно отбросил её на пол и лег рядом, поверх одеяла.

Я не стал её трогать. Не стал обнимать или прижимать к себе силой, до смерти боясь разрушить этот хрупкий момент покоя. Я просто лежал на боку, на расстоянии вытянутой руки, подперев голову, смотрел на её расслабленное спящее лицо и дышал с ней в один такт. Пять лет ада, больничного холода и звенящего одиночества закончились. Моя женщина была в моей постели. И это было лучше любого, даже самого охуенного секса. Я заснул только под утро, провалившись в темноту с чувством абсолютного, непрошибаемого счастья.

Утро ворвалось в спальню наглыми, яркими лучами лиссабонского солнца, пробивающимися сквозь узкую щель в тяжелых шторах блэкаут.

Я открыл глаза и тут же столкнулся с её пронзительным взглядом. Мы проснулись ровно в одну секунду, словно по невидимому сигналу.

Сначала в её сонных, зеленых глазах плавало туманное непонимание. Она медленно моргнула, фокусируя затуманенный взгляд на моем лице, затем скосила глаза ниже — на мою голую грудь, на смятые темные простыни, на незнакомые стены чужой спальни… И в следующее мгновение её накрыло осознанием.

Сон слетел с неё так, будто в неё с размаху плеснули ледяной водой. Роза резко, с паническим, свистящим вдохом отшатнулась назад, едва не свалившись с самого края высокой кровати, и подскочила на ноги, как ужаленная.

— Какого… Какого черта⁈ — её голос сорвался на хрип. Она судорожно, лихорадочно ощупала на себе одежду — всё было на месте, даже мелкие пуговицы на шелковой блузке не расстегнуты. Это немного сбило градус её паники, но гнев вспыхнул с удвоенной, слепящей силой. — Что я здесь делаю⁈ Как я вообще оказалась в твоей кровати⁈

Я даже не пошевелился. Так и остался лежать на боку, подперев голову рукой, и откровенно, с нескрываемым мужским наслаждением пялился на неё.

Она была просто охуительна в своей ярости. Растрепанная, рыжие локоны торчат в разные стороны, щеки горят ярким румянцем, грудь тяжело, часто вздымается под тканью блузки от сбитого дыхания, а глаза мечут такие убийственные молнии, что можно смело прикуривать. Моя дикая, неукротимая кошка.

— Ты уснула на диване в гостиной, Роза, — спокойно, чуть хриплым со сна голосом ответил я, чувствуя, как губы сами собой против воли растягиваются в довольной, сытой улыбке.

— И ты решил просто притащить меня к себе в спальню⁈ — она сжала кулаки до побелевших костяшек, делая угрожающий шаг ко мне, словно собираясь ударить наотмашь. — Ты больной⁈ Почему ты просто не разбудил меня? Почему не вызвал такси, в конце концов⁈

— Потому что ты устала, Гранская, — я беспечно пожал голыми плечами, не стирая улыбки с лица. — А у меня отличный ортопедический матрас. И нет, я не больной. Справка от Петровича есть, помнишь? Я просто гостеприимный хозяин.

— Гостеприимный⁈ Да ты издеваешься надо мной! — она буквально задохнулась от возмущения, её голос зазвенел от искренней ненависти. — Ты накачал меня вином, притащил в свою гребаную постель, словно трофей, и теперь лежишь тут, лыбишься, как ни в чем не бывало⁈ Ты конченая скотина, Разумовский! Ты мерзкий, манипулятивный, эгоистичный ублюдок! Я тебя ненавижу!

Её оскорбления отлетали от меня как сухой горох от бетонной стены бункера. Я смотрел на то, как она бесится, как она буквально плюется ядом, и чувствовал… невероятный кайф.

Раньше её ненависть убивала меня, выворачивала наизнанку, заставляла сходить с ума и творить полную дичь. Но сейчас я ясно видел за этой яркой вспышкой ненависти настоящий огонь. Видел, что ей нихуя не плевать. Я вывел её на чистые эмоции, я с грохотом пробил эту её идеальную стену профессионального, мертвого равнодушия, за которой она пряталась все эти дни в клинике. Она кричала на меня, она злилась, она дышала — значит, она была живой. И эта жизнь была направлена на меня.