Страница 90 из 248
– Для каждого своего творения, – продолжает Посейдон, – вы должны найти способ питания и способ размножения. Нащупывайте, изобретайте, ищите решения. Давайте волю своей фантазии. Без колебаний заселяйте пропасти в морских глубинах, пещеры, трещины, саму поверхность океанов. Действуйте по собственному усмотрению. У вас есть несколько часов. Будет время исправить ваши сочинения и приспособить их к заданным климатическим условиям.
Мы уподобляемся автомеханикам с выпачканными отработанным маслом руками, когда ныряем вглубь клеток. Я вожусь с последовательностями ДНК, как будто ремонтирую двигатель. Потом укладываю хромосомы в ядра, как провода в мешок. Поначалу все мои структуры неудачны. Оболочка моей клетки непрочная или же ДНК моего ядра слишком невероятна.
Но постепенно я проникаю в загадку взаимодействия, происходящего в моих изделиях, и получаю самую элементарную форму жизни, сферическую бактерию с одной-единственной клеткой, содержащей ядро и его ДНК.
Ответ на первый вопрос Посейдона – о способе питания – таков: моя бактерия поглощает свет путем фотосинтеза и кусочки органических молекул, остатки забракованных моими соучениками черновиков. Ответ на второй вопрос – о размножении – прост: партеногенез. Клетка делится на две новые клетки, совершенно идентичные материнской.
Я подглядываю за Фредди Мейером, работающим рядом со мной.
У него уже получилось нечто многоклеточное, типа водоросли. Рауль сварганил очень простой вирус, стойкий и способный питаться и размножаться. Эдмонд Уэллс изготовил губку, питающуюся не только светом, но и газом. Благодаря системе фильтрации его творение не травится кислородом, ранее ядовитым для любой формы жизни. Благодаря этой энергетической подпитке оно отрастило нити и с их помощью передвигается. Мата Хари не стала тянуть, а взяла и изобрела половое размножение: созданные ею организмы не делятся, а соединяются и смешивают свои генетические коды.
– Недурно!
– Пришлось нелегко, – признается она. – Я прошла через стадию каннибализма: один организм хватал другой для соединения двух ДНК. Я поняла, что лучше будет действовать в два приема: сначала слить две клетки в организм с двумя ДНК, а потом получить третью, сочетание двух.
– 1 + 1 = 3, – шутит Эдмонд Уэллс.
В данный момент этот девиз кажется мне невероятно сильным. Как только возникла жизнь, формула 1 + 1 = 3 стала секретом эволюции. Посейдон, бродящий за нашими спинами и проверяющий, как идут наши дела, решает поддержать Мату Хари. Другие ученики спешно копируют эту революционную систему, позволяющую выйти из цикла одиночного воспроизводства и перейти к размножению с участием двух отдельных особей.
Мы строим и разрушаем, совершенствуем наши прототипы, создаем все более сложных существ. Тут и планктон, и дафны, и черви. Некоторые уже замахиваются на рыб, но Посейдон их останавливает. Ничего с глазами, ничего со ртом, не отходить пока что от растительного мира, от второго уровня.
Мы принимаем эти ограничения. Моя «Пенсонетта» – розовое водное растение, бледное, но стойкое. Она размножается на раз-два благодаря системе фильтрации а-ля Эдмонд Уэллс и половому механизму моего собственного изобретения – выбросу гамет в воду. Короче, в ней собраны все последние находки.
«Разорбакетта» Рауля – анемона с длинными щупальцами. Эдмонд трудится над «Уэллсеттой», сиреневой водорослью, смахивающей на салат, с системой капсул, наполненных воздухом, благодаря которым она может держаться на воде и, следовательно, получать больше кислорода и света. Меня это восхищает, ведь моя глубоководная «Пенсонетта» получает кислород только из воды и довольствуется слабым светом, просачивающимся через верхние слои воды.
«Хариетта» Маты Хари – простой красный цветок, растущий из земли. Его сердцевина регулярно выплевывает в воду гаметы, которые, встречаясь с другими гаметами, рождают другое растение. Они уже кишат в первобытном океане, и я замечаю, что разнообразное половое размножение всех этих растений помогает каждому приспосабливаться к среде обитания.
У Гюстава Эйфеля получилось нечто броское, очень красивое. Коралловый механизм его творения растет, у него наполовину минеральная, наполовину растительная структура, оранжево-розовая окраска диссонирует с темно-синим цветом воды. Скромник Фредди Мейер придумал мох небесного цвета, светлый, тонкий, цепляющийся к камням и окрашивающий их в бирюзовый цвет. Мягкий черно-желтый кустарник Сары Бернар красив, но размножается с трудом.
Нас окружает обильная растительность, более полутора сотен видов, и некоторые из них не имеют никакого отношения к богам-ученикам. Возможно, они родились спонтанно. Посейдон предостерегает нас от недооценки растений: при своей неподвижности они обладают огромной силой.
– Вспомните, – говорит он, – в своей последней жизни смертных вы обожали растительный мир, который здорово на вас влиял. Кофе пробуждает. Тростниковый и свекольный сахар придает энергии, шоколад тоже – недаром некоторые не могут без него обойтись. Не говоря уже о чае и табаке. Простой лист, а воздействует на весь организм. Он влияет на жировой баланс, на сон, на настроение. Забавно, растение манипулирует человеком, каково? Сколько цивилизаций пострадали от растений? Ни одно измерение эволюции нельзя недооценивать, даже если на первый взгляд оно кажется вам малозначительным. Оно еще как может поставить подножку!
Посейдон гладит свою короткую белую бороду, нагибается, изучает, делает пометки – и, наконец, объявляет победителя. Золотой лавровый венок достается Бернару Палисси. У мастера керамики получилось маленькое, но очень быстро растущее растение, питающееся только светом и кое-какими химическими элементами из почвы.
Проигравший – Винсент Ван Гог. Его водное растение с золотисто-желтыми лепестками – вылитый подсолнух, снабженный механизмом, до которого мог додуматься он один: это система изменения окраски, изначально предназначенная для камуфляжа, но быстро измененная автором так, что теперь его «Гогетта» меняет цвет просто так, для красоты.
– В природе эстетика – бесполезная роскошь, – строго комментирует Посейдон. – На этом этапе эволюции первейшая забота – эффективность.
Несколько художников ропщут в знак солидарности с неудачливым импрессионистом, сам Ван Гог тоже не соглашается с поражением.