Страница 38 из 248
В древнейшей египетской космогонии начало сотворения мира описано как космическое яйцо, содержащее в себе солнце и зерна жизни.
С точки зрения поборников орфизма, Кронос, время-каннибал, и Фаэтон, чернокрылая ночь, снесли во тьме серебряное яйцо, в верхней части которого находилось небо, а в нижней земля. Когда яйцо раскрылось, из него вылетел Фан, бог-провозвестник, изображаемый в виде жужжащей пчелы.
У индуистов вселенная сначала не имела сущности, а потом приняла форму яйца, скорлупа которого была границей между ничем и чем-то, Хираньягарбхи. По истечении года это космическое яйцо раскрылось, внутренняя оболочка превратилась в облака, прожилки стали реками, внутренняя жидкость – океаном.
У китайцев из первородного хаоса вышло яйцо, оно разбилось и высвободило Землю, Инь, и Небо, Ян.
У полинезийцев в начале было яйцо, содержавшее Те-туму – основание и Те-тапа – скалу. Когда оно разбилось, возникла трехслойная платформа, где Те-туму и Те-тапа создали человека, животных и растения.
По каббале, вселенная происходит из разбившегося на 288 осколков яйца.
Яйцо находится в центре космогонии у японцев, финнов, славян и финикийцев. Символ плодородия для многих народов, оно же символизирует смерть для других, которые едят яйца в знак траура. Они даже кладут его в могилы, чтобы придать усопшему сил для странствий на том свете.
Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.
30. Вкус яйца
Яйца. Нам приносят на ужин сырые яйца в деревянных подставках. Мы разбиваем ложечкой скорлупу на верхушке и аккуратно убираем осколки, стараясь не уронить их внутрь.
Мы сидим на длинных скамьях в Мегароне западной зоны – круглом сооружении, служащем богам-ученикам столовой.
Перед нами столы из древесины акаций, накрытые белыми скатертями, на них высятся пирамиды из яиц. Погода теплая, двери распахнуты настежь. Рауль держится особняком.
Я погружаю в яичный желток ложку и подношу ее ко рту. Наконец-то настоящая еда! Давненько я ее не пробовал. Замечательное ощущение. Я чувствую вкус яйца на языке, на небе. Одно дело белок, другое желток. Соленое, сладкое, горькое и нежное одновременно. Чувствую, как разом встрепенулись в радостном удивлении тысячи вкусовых рецепторов. Следом за зрением, осязанием, слухом, обонянием я вторично обретаю еще одно чувство – вкуса.
Жидкое яйцо течет мне в горло, как ручей. Чувствую, как оно обволакивает пищевод, потом это ощущение исчезает.
Есть. Глотать эту жидкую массу из белка и золота… Прелесть. Я поедаю одно яйцо за другим.
– В Голландии, в моем родном Леэвардене, – рассказывает Мата Хари, – была традиция перебрасывать яйцо через крышу только что построенного дома. Там, где оно падало, зарывали его остатки: считалось, что при грозе молния ударит именно в эту точку. Естественно, вся штука была в том, чтобы яйцо упало как можно дальше, чтобы отвести от дома опасность.
Эдмонд Уэллс крутит пальцами яйцо.
– Я как-то упустил из виду, что до стадии 1, минерала, была стадия 0, яйцо. Кривая любви, но полностью замкнутая…
Он пальцем рисует на белой скатерти нолик.
– Отсюда все выходит и сюда же возвращается, – соглашается Гюстав Эйфель. – Яйцо, ноль. Замкнутая кривая.
Яйцо напоминает мне «Землю‐17», замерзшую планету, и приступ тошноты заставляет меня забыть о новом удовольствии. Перед моим мысленным взором машут руками последние тонущие, я представляю, как они барахтаются в ледяном океане, и уже не могу сдержаться. Я убегаю в кусты, где меня выворачивает наизнанку. Ко мне спешит Эдмонд, я бормочу:
– Наверное, Люсьен был прав…
– Нет, неправ. Он сдал позиции, вышел из игры. Пока этого не произошло, остается шанс что-то изменить. Сдаться – значит все потерять.
Мы возвращаемся за стол, где кипит спор и все делают вид, что не заметили мое недомогание.
– Что теперь будет с Люсьеном? – переживает Мэрилин.
Действительно, за нашим столом его нет, поблизости тоже.
– Если он решил забраться на гору, то его может сцапать кентавр, – напоминает Эдмонд Уэллс.
– Как бы не дьявол, – подсказывает кто-то из богов-учеников.
Мы дружно ежимся. Сам звук этого слова – как ледяное дуновение.
Появляется Дионис с сообщением, что за ужином последует траурная церемония в память о человечестве с «Земли‐17». Нам надо переодеться в новые тоги и собраться в Амфитеатре.
Я не могу отделаться от картины утопленных лично мной человечьих «стад».
31. Энциклопедия: смерть
В Марсельском Таро символом смерти-возрождения служит 13-й, безымянный аркан. Это скелет телесного цвета, косящий черное поле. Его правая нога погружена в землю, левая опирается на женскую голову. Вокруг него три руки, нога, две белые кости. Справа улыбающаяся голова в короне. Из земли тянутся желтые и синие ростки.
Эта карта отсылает к символике V.I.T.R.I.O.L.: Visita Interiorem Terrae Rectificando Invenies Operae Lapidem, «побывай внутри земли и, спрямляя кривую, найди спрятанный камень».
Значит, для спрямления нужно использовать косу, выкашивая все торчащее, чтобы в черной земле снова родились юные ростки.
Это – карта сильнейшей трансформации. Из-за этого она внушает страх.
Она же обозначает прерывание игры.
Все двенадцать предыдущих арканов считаются малыми загадками. С тринадцатого начинаются большие загадки. Появляются карты с небесами, ангелами, небесными символами, высшее измерение. Все инициации проходят фазу смерти-возрождения. В эзотерическом смысле она означает глубокое изменение, трансформирующее человека в процессе инициации. Если он не умрет как несовершенное существо, то не сможет возродиться.
Эдмонд Уэллс, Энциклопедия Относительного и Абсолютного Знания, том V.
32. Траур
Во рту у меня горечь. Мне вспоминается Жюль Верн. «Он явился слишком рано», – сказал Дионис. Слишком рано для чего? Чтобы заглянуть за кулисы до начала спектакля?..
Здесь происходят странные вещи.
В Амфитеатре нас встречают Оры и Сезоны. Мы собираемся в центре. Как и в прошлый раз, нас окружают кентавры с барабанами, к ним вскоре присоединяются другие, с сиплыми охотничьими рожками. Они тянут назойливую заунывную мелодию, переходящую в похоронную песню, когда Атлас ставит перед нами застекленное гладкое яйцо, в которое превратилась погубленная «Земля‐17».
Дионис встает.