Страница 244 из 248
107. Экспедиция в красное
Спустя час, предоставив остальным дальше танцевать и веселиться, танатонавты незаметно исчезают. Мы покидаем город Олимпия и направляемся к Синему лесу, чтобы взойти на гору посередине острова.
Наш отряд, набравшийся опыта, движется бодрым шагом, кратчайшими путями, разведанными в прошлых экспедициях.
Эта тропа мне уже хорошо знакома. Я провел два дня без своих друзей, и ко мне вернулся энтузиазм первых часов. Я опять чувствую, что раздвигаю пределы terra incognita.
Впереди идет Мата Хари, прислушиваясь к малейшему шороху: вдруг появится херувим или злонамеренный кентавр? Фредди и Мэрилин беспечно беседуют на ходу. Глядя на них, я думаю о том, что Жозефу Прудону с Мэрилин не справиться, потому что у нее высокая адаптивность, которой я лишен. Она по-кошачьи хитра и обладает кошачьей способностью приземляться на четыре лапы.
За ними тащится Жорж Мельес, сгибающийся под мешком, в котором спрятан, как он говорит, его «фокус».
Мне с ними хорошо. В общем и целом, жизнь моей души удалась. Я воспарил в рай. У меня есть друзья, я в поиске, на мне ответственность, у меня есть дело и стремление осуществить мечту.
Осмысленное существование!
Рауль кладет руку мне на плечо.
– Ты и богиня любви – милая парочка…
– Ты это о чем?
– У всех нас была на Земле эмоциональная жизнь, – говорит он, кивая в сторону Мэрилин и Фредди. – Любовь – это важно. Что такое жизнь без женщины?
Я снимаю его руку со своего плеча.
– Зачем ты мне это говоришь?
– Странное дело, я думал, что в Империи ангелов и в Эдеме страсти постепенно затухают, как угли, но нет, и у ангелов, и у богов опять начинается эмоциональная жизнь. Это как со старичками: им уже отказывают в потенции, а они вдруг сообщают, что разводятся и опять женятся. Так что у тебя есть все шансы опять влюбиться.
– Ну не знаю…
– Ты страдаешь? Она заставляет тебя проходить огонь и воду? Ничего, зато тебе не грозит замшелость. Недаром говорят: «В каждой паре один страдает, другой скучает».
– Это упрощение.
– Тем не менее у многих этот так. Страдает любящий, скучает готовый к разрыву. Но все равно, лучшая роль у того, кто сильнее любит.
– То есть у страдальца.
– Да, у страдальца.
Я снова наслаждаюсь, как когда-то, беседой с лучшим другом. Не исключаю, что здесь сыграло роль исчезновение Эдмонда Уэллса.
– Кажется, – говорит он, – я читал в Энциклопедии, что страдание необходимо для движения вперед.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Полюбуйся, что получается у нас с нашими людьми… Если говорить с ними ласково, они не слушают. Они не понимают, если не вынуждены страдать. Даже если интеллектуально они способны представить ту или иную концепцию, без острого переживания, без судорог и слез информация не усваивается. Страдание остается лучшим инструментом вразумления людей в арсенале ангелов и богов.
Я размышляю.
– Уверен, развивая сознание, мы сможем улучшать людей, не обрекая их на страдания.
– Ты всегда будешь великим утопистом, Мишель. Наверное, это нравится мне в тебе больше всего. Но в утопии верят одни дети… Ты – ребенок, Мишель. Дети отвергают боль. Им подавай зефирный, воображаемый, несуществующий мир, утопию, вроде Нетландии Питера Пэна. Но синдром Питера Пэна – это психическая болезнь, отказ расставаться с детством. Так можно кончить сумасшедшим домом. Ведь смысл вселенной и траектории душ не в том, чтобы застревать в детстве, а в том, чтобы взрослеть. А быть взрослым – это принимать черноту мира и свою собственную черноту. Взгляни на траекторию своей души: ты с каждым разом все больше взрослеешь. Это благородный процесс, которому нет конца. Ты поэтапно растешь и мужаешь. Не надо возвращаться назад, забудь о негодных предлогах. Даже во имя нежности и ласки – не надо! – Он огорченно смотрит на меня. – Даже свою историю с Афродитой ты переживаешь, как детскую утопию.
Лес вокруг нас становится все гуще, я знаю, что за ним Голубая река.
Внезапно гора начинает светиться.
– Афродита тебя не любит.
– Откуда ты знаешь?
– Она не способа кого-либо любить. Никого не любя, она притворяется, что любит сразу всех. Ты же видел, какая она бесстыжая: ластится, массирует плечи, танцует, без стеснения садится на колени, но стоит попытаться зайти дальше – возводит стену. Она полощет горло словом «любовь», потому что само это чувство ей совершенно чуждо. Возьми ее жизнь: она любила практически всех богов Олимпа и сотни смертных. А на самом деле – никогда никого.
Мне трудно не согласиться с моим другом. Богиня любви, неспособная любить? Мне вспоминается изучение медицины в последней жизни, в бытность Мишелем Пенсоном. Мне всегда было забавно отмечать, что каждый врач выбирает для себя то направление, в котором хромает его собственное здоровье. Тот, у кого псориазные пятна, становится дерматологом, болезненно робкий врачует аутистов, страдающий запорами учится на проктолога, шизофреник – на психиатра… Можно подумать, что, сталкиваясь с наиболее серьезными случаями, сам излечиваешься.
– Все мы – инвалиды любви, – говорю я.
– Ты – в меньшей степени, чем Афродита. То, что ты переживаешь, что испытываешь к ней, – это красивое, чистое чувство. Ты даже не можешь не нее разозлиться, когда она убивает твой народ и ставит тебя самого в положение изгоя.
– Она сделала это, потому что…
– Потому что она мерзавка. Хватит находить для нее оправдания.
В который раз лучший друг выводит меня из душевного равновесия.
– Не сомневайся, я никогда не стану смеяться над твоим чувством к этой инвалидке сердца… По-моему, то, что ты переживаешь, – это женская инициация. На каждом ее этапе ты делаешь эволюционный скачок. Ты обманут, несчастен, но в тебе происходит внутренняя работа. Мне вспоминается один рассказ моего отца…
Упомянув своего родителя, Франсиса Разорбака, мой друг испытывает приступ грусти, но быстро приходит в себя.