Страница 195 из 248
77. Во чреве чудища
Я выпрыгиваю из корзины, плыву, барахтаюсь в воде. Левиафан рассекает волны, вымещая тонны воды. А я еще дрожал от страха, когда смотрел «Челюсти», хотя акулка из фильма сразу бы пошла ко дну при виде этого колоссального морского дьявола. Угораздило же меня прибиться к Надару и компании, чтобы не столкнуться с большой химерой в Черном лесу…
– Я не умею плавать, я не умею плавать!.. – вопит рядом со мной Этьен де Монгольфье.
В этом проблема воздухоплавателей, имя ей – специализация.
Я хватаю его под мышки и вкладываю все силы в то, чтобы удержать его на поверхности.
Левиафан разевает пасть и в один присест заглатывает и круглый стол, и вощеное полотно, и Антуана де Сент-Экзюпери, неосторожно оказавшегося сверху. В мановение ока поэт-авиатор исчезает за сомкнувшимися, как зубья бороны, острыми зубами.
– Скорее к берегу! – кричит Надар.
Я плыву брасом, стараясь удерживать голову Монгольфье над водой, но тащить его за собой превыше моих сил. Чтобы не захлебнуться, я передаю его Клеману Адеру. Тем временем из-за горизонта появляется второе солнце.
– Осторожно! Он возвращается!
Мы разделяемся. Левиафан нас преследует, он явно голоден. Я уже не могу плыть кролем, хотя этим стилем я бы быстро достиг берега. Я просто держусь на плаву, покорившись судьбе.
Зверюга заглатывает меня без лишних церемоний. Все происходит стремительно. Я преодолеваю частокол зубов, попадаю на язык, на небо, дальше – глотка, от ее сокращения меня опять, как шарик в электробильярде, выталкивает на язык.
Потом все замирает. Вокруг меня черно, влажно, тихо. Мне в нос бьет тошнотворный запах гнилой рыбы. Язык вдруг приходит в движение, и я получаю пощечину; затем выхватываю анх и стреляю. Для чудища это все равно что укол иголкой, но я успеваю рассмотреть при вспышке огромное пространство, ни дать ни взять собор с серыми сводами. По слизистым оболочкам стекает флуоресцирующая жидкость. Перемещаясь по челюсти, я нахожу в дупле зуба анх, не иначе, выроненный Сент-Экзюпери, прыгаю на моляр и произвожу два выстрела – без видимого результата.
Меня опять беспокоит язык. Теперь меня затапливает липкая слюна, двигаться становится труднее. Я барахтаюсь в пене. Кончик языка толкает меня к крутому склону глотки. Я проскакиваю в голосовую щель и попадаю в лоток, скольжу вниз по пищеводу, где не за что уцепиться. В тщетной надежде, что чудище кашлянет, я скольжу все дальше по тоннелю пищевода.
Историй, связанных с китами и с Левиафаном, несть числа. Здесь и библейский Иона, спасенный китом, и Пиноккио в сказке Карло Коллоди, и полинезийский герой, спасший из желудка кита своих родителей…
Я скольжу, тоннель то и дело сжимается, ускоряя мое падение. Мне известно, какова участь любого куска мяса, проглоченного в любой из жизней, но разница в том, что у них не было глаз и анха, чтобы следить за происходящим вокруг.
Мое приключение завершается в огромном овальном зале, наполовину заполненном дымящейся влагой, с похожими на островки желудочными выпуклостями. Рыба, плюхающаяся рядом со мной в жижу, немедленно растворяется. Подозреваю, что мне грозит та же судьба. Но мне везет, я хватаюсь за обломок лодки, еще не съеденный кислотой.
Вот я и в желудке.
В центре этого смертоносного озера вращается воронка, меня втягивает туда вместе с лодкой. Попав в кишечник, я теряю сознание. Придя в себя, я убеждаюсь, что все еще нахожусь в своем утлом челне, под рыхлым сводом. Этот тоннель еще уже и еще сильнее смердит разлагающейся рыбой. Я палю по его стенкам из анха, они реагируют на попадания судорогами.
Я качусь и качусь вниз по пищеварительному тракту и думаю о том, как унизительно для такой души, как моя, взметнувшейся до ангельского чина, а потом и до божественного, кончить в роли… испражнения кита.
В тоннелях кишок мой челнок натыкается на другие предметы, другие обломки, даже на человеческие скелеты (наверное, это тоже неудачливые ученики). Вероятность выйти через низ выше вероятности спастись через верх. Органические миазмы становятся все нестерпимее, как вдруг я замечаю в этом зловонном болоте чей-то силуэт. Еще один не растворенный!
– Здесь кто-то есть?
– Это я, – откликается голос Сент-Экзюпери.
Я хватаю полусгнившую деревяшку и гребу ей, как веслом, к нему.
– Как ты ухитрился выжить в этом кошмаре?
– Как ты, благодаря подобию плота. Нас скоро переварит?
– У человека пищеварительный цикл длится три часа, – занудствую я, припоминая свои медицинские познания. – Как бы у Левиафана он не затянулся на недели.
– Надо бы придать ему ускорение, – говорит авиатор, не утративший боевитости.
Я опускаю в жижу край своей тоги, чтобы проверить, растворится ли ткань. Ничего не происходит.
– Здесь уже нет кислоты, – радуюсь я. – Можно покинуть плоты.
Шагая внутри кишки, Сент-Экзюпери обращает внимание на то, что у меня не шее висят два анха, и просит отдать ему его оружие, что я тут же и делаю.
– Каждый раз мне кажется, что хуже того, что происходит в данный момент, уже не может быть, и каждый раз я ошибаюсь, – жалуюсь я.
Он невесело смеется.
– Нам некого в этом винить, кроме самих себя, – говорит он. – Сидели бы ровно, следили бы на своих виллах за жизнью наших клиентов по телеку. Отсюда это кажется таким захватывающим! Как там, кстати, твои?
Он идеальный спутник для путешествия по пищеварительному тракту чудовища. То и дело освещая тоннель разрядами своего анха, я отвечаю:
– Мои – это африканский принц, девочка, которую растят в Японии отец-японец и мать-кореянка, и маленький грек, которого балует приставучая мамаша. Что у тебя?
– Восьмилетняя пакистанка, вечно в чадре, уже засватанная родителями за богатого старика, лапландец-ипохондрик, страстный охотник на тюленей, и полинезиец, с утра до вечера беспричинно веселящийся и отказывающийся работать.
– Ничего себе коктейль!
Сент-Экзюпери испытывает скепсис в отношении всей троицы.
– Ни у одного из них нет перспективы повысить свой уровень сознания.
– А я верю в мою кореянку-полукровку. Почему-то, при всех ее неприятностях, я чувствую в ней сверходаренную душу. И вообще, мне нравится эта страна, Корея.
– Что ты о ней знаешь?
– Она находится на перекрестке цивилизаций, между Японией, Китаем и Россией, и отважно сопротивлялась этим трем нациям-захватчицам. У корейцев фантастическая культура, весьма утонченная и еще непознанная. У них уникальная музыка, живопись, алфавит.