Страница 42 из 95
На третьем круге вокруг лагеря Иван присел передохнуть на валуне, отмечающем начало тропы к реке, и снова обратил взор к дальнему берегу.
Золотистый жеребенок вместе с гнедым ровесником и парой взрослых лошадей спустились к воде. Но пока остальные пили, золотистый жеребенок, дрогнув ушами, вскинул голову. На таком расстоянии, конечно, невозможно было утверждать наверняка, но Иван был готов поклясться, что их глаза встретились.
Жеребенок затем очень по-человечьи наклонил голову набок, будто вопрошая, что Иван делает на валуне, пока остальные в лагере упражняются, после чего повернулся к вороной кобылице и заржал. Та тоже подняла голову и уставилась на Ивана. Глядя, как лошади на другом берегу одна за другой поворачивают к нему головы, а затем переглядываются с соседями, у Ивана возникло стойкое подозрение, что они беззвучно его обсуждают.
– Мало тебе было людских пересудов, – услышал он позади звенящий смехом голос Воробушка, – так теперь еще и кони не успокоятся, пока тебе все косточки не перемоют.
Иван подвинулся, освобождая половину валуна, принял из рук рыжего мальчика ковшик с водой и пирожок с капустой и беззлобно спросил:
– А велесские лошади что, тоже любят сплетничать?
– Еще как! – садясь, подтвердил Воробушек. – Может, это признак большого ума, что их, совсем как нас, хлебом не корми, дай посудачить обо всем на свете? Ну а чем еще, если подумать, заниматься целыми днями, пасясь на травке? Видишь ту черную кобылу с белой звездой во лбу? – указал он на ту, что стояла сбоку от золотистого жеребенка. – Это Чернявка, ее избранный всадник, Креслав, наш главный конюх и учитель выездки. Уверен, он еще вчера ей все о тебе рассказал, а так как в наших краях редко когда происходит что-то значительное, твое появление, пожалуй, сойдет за главную новость года.
– Так чем все-таки велесские лошади занимаются? Правда целыми днями пасутся на травке? – не поверил Иван.
– О нет, – замахал руками Воробушек. – Это я пошутил! Те, что нашли себе всадников среди ратников, несут службу в дружинах, ценятся особо еще и потому, что им большинство чар нипочем, ограждающие там, например, или туманящие разум, что в бою очень полезно. А еще велесские лошади, избравшие всадников, взрослея, обретают разные волшебные силы: кто летать учится, кто перемещаться на расстояния, а кто при большом желании и бурю призвать может. Ну а остальные трудятся наравне с нами. В основном в полях, в садах, скоро, вон, уже хлеб убирать, а затем Яблочный Спас, будем с ними яблоки собирать, ну, мы собирать, – уточнил он, – и складывать в корзины, что они будут на спине таскать. Они за стадами присматривают, помогают их перегонять, и с ними рядом куда легче учить и объезжать обычных лошадей, потому что велесские могут с ними говорить, и те их обычно слушаются, вроде как за главных считают. А мы взамен заготавливаем для них сено и овес, лечим, если заболеют. Отсюда не видно, но там за лугом, – указал он вдаль через речку, – посреди рощицы стоит что-то между большой избой и конюшней, где они зимуют и ночуют в непогоду. Конечно, сеней и светелки там нет, зато стоят печки, чтобы они не мерзли в холод, и там всегда ночует кто-то из избранных всадников на случай, если кому-то понадобится помощь или волки нападут.
– Волки? – переспросил Иван.
Воробушек кивнул.
– Такое редко бывает, волки обычно Гнездовье стороной обходят, как и другие хищники, но когда с добычей не ладится, голод гонит их сюда. Мы пробовали поселить велесских лошадей ближе к городу, но они слишком простор любят, да и шумно у нас для их острого слуха. Вот и решили взамен к ним часовых отправлять, чтобы, если вдруг что, они либо сами отбились, либо тревогу подняли, тут из лагеря бежать-то по прямой всего ничего. А то пока велесские до своих всадников докричатся, пока те сообразят, в чем дело, особенно если ночью спросонья, может и беда случиться.
Утолившие жажду лошади тем временем потянулись назад на луг. Только золотистый жеребенок еще с минуту рассматривал Ивана, небрежно помахивая коротеньким хвостом, но затем и он развернулся и потрусил прочь.
Со следующего дня Ивана поставили упражняться наравне со всеми. Вернее, ему давали такие же задания, как его ровесникам, а сколько он сумеет пробежать, сколько подпрыгнуть, сколько подтянуться, сколько мечом или шестом взмахнуть – это уже зависело только от него.
Поначалу, конечно, у него почти ничего не получалось. Если раньше он бы и пару кружков вокруг лагеря махнул, не сбив дыхания, то теперь даже малышня пробегала центральное поле по прямой, пока он с трудом доволакивал до края ноги, а о сравнении с соколами можно было и не заикаться. Но и учителя и сам Иван знали, что эти трудности временные. Его никто не подгонял и не утешал, он просто, стиснув зубы, каждое утро вставал и шел в лагерь, чтобы сегодня пробежать на сажень дальше и на мгновение быстрее, чтобы отжаться и присесть на разок больше. И так день ото дня.
Хотя всех будущих ратников традиционно отправляли на уборку полей, Буеслав и Ратигор оставили Ивана в лагере – слишком мало времени он проходил с браслетами и трудиться в поте лица на солнцепеке ему пока было опасно.
Но к Яблочному Спасу Иван уже почти освоился с тяжестью в теле. Нет, она, конечно, никуда не ушла и продолжала корежить мышцы и кости, но почти за месяц упорных упражнений сместилась на второй план, а на первый вышло пока еще смутное, но постепенно все яснее проявляющееся чувство глубокого удовлетворения от преодоления себя. Потому что у него получалось, медленно, иногда с заминкой, но получалось понемножку становиться сильнее, быстрее, ловчее.
Так что в сады, разбитые на юге Гнездовья, он ходил наравне со всеми, срывал с ветвей оттягивающие их красно-желтые плоды и клал в большие корзины, закрепленные по бокам велесских лошадей, неторопливо прохаживающихся между рядами яблонь. Работа эта была тяжелая и монотонная, поэтому в садах трудились только взрослые лошади и кони, уже полностью окрепшие и набравшиеся терпения, к легкому разочарованию Ивана, надеявшегося вблизи полюбоваться на золотистого красавца жеребенка, которого регулярно видел пасущимся и резвящимся на лугу напротив дружинного лагеря.