Страница 17 из 95
Глава 4
На первый взгляд вокруг ничего не изменилось: тот же лес, те же кусты. Даже звезды, вспыхивающие на быстро темнеющем небе, когда удавалось увидеть его обрывки за ветками, были те же, знакомые и родные. Но какое-то подспудное чутье подсказывало Ивану, что это был уже не его мир. Что-то в нем изменилось, что-то основательное, глубинное, пронизывающее саму землю и витающее в воздухе, не откровенно враждебное, а просто
чужое,
заставляющее ежиться и беспрестанно озираться.
В лесу стало так темно, что Иван не сразу заметил, как деревья начали редеть. Лишь шагнув в неровное пятно серебристого света, он остановился и поднял глаза к красноватой луне, напоминающей наполовину съеденный каравай. Оглянувшись, он убедился, что дремучая чаща осталась позади. Лес выпустил его из своих объятий, но куда он его вывел?
Внезапно его настороженный слух уловил далекий звук, и сердце Ивана тревожно ухнуло. Это был голос, размытый расстоянием и шорохом листвы до неузнаваемости, но совершенно точно принадлежащий человеку.
Иван инстинктивно пригнулся и прислушался. Прошло несколько секунд, и ветер принес обрывок возгласа, и Иван опять ничего не разобрал, но хотя бы примерно определил направление, откуда он доносился.
Поразмыслив недолго, он, крадучись, двинулся в ту сторону, благо лунного света теперь хватало, чтобы разбирать, где кусты и стволы.
Огибая очередную осину, коих здесь росло очень много, Иван заметил впереди огонек. И, несмотря на всю его тревогу перед неизвестным, в душе при виде него потеплело, ведь, кто бы ни был хозяином этого горящего посреди ночной темноты окна, его свет означал покой и уют домашнего очага.
Как зачарованный пламенем свечи мотылек, Иван пошел на свет и уже шагов через двадцать разглядел за деревьями большую поляну. В центре ее стояла просторная изба на подклети, довольно старая, судя по потемневшим и крепко осевшим бревнам, но тщательно лелеемая хозяевами, подлатавшими верхние тесины крыши и недавно обновившими наличники.
Чуть дальше, подсвеченная луной, виднелась пара небольших построек, сарай, возможно, и что-то еще, но сейчас все внимание Ивана было обращено к избе.
Он посмотрел по сторонам и прислушался, но вокруг было тихо, в озаренных оранжевым светом ламп окнах тоже никто не двигался.
Подкравшись к избе, Иван снова застыл, напрягая слух, но уловил лишь посвист ветра да шелест травы. Тогда он, тихонько ступая, боясь предательского скрипа, поднялся по ступенькам на крыльцо и заглянул в стоящую нараспашку дверь. В сенях было довольно пусто, не считая пары кадок и полки с утварью и туесками да стоящих в углу трех берестяных коробов. Дверь в избу тоже стояла открытой, и Иван, вытянув шею, увидел белый угол печи, пару сундуков, резную скамью у стены и стол, накрытый чистой льняной скатертью. Нос уловил ароматы свежеиспеченного хлеба и горячей гречневой каши, и желудок мучительно скрутило от голода – все-таки Иван целый день проходил по лесу на одной воде и скудном лесном угощении. Сглотнув хлынувшую в рот слюну, он тихо позвал:
– Э-эй! Хозяева? Есть кто дома?
Ответом было молчание.
Иван на цыпочках пересек сени и сунул голову в избу. От большой печи тянуло угасающим теплом потушенного после приготовления еды очага. Крепкие доски пола, похоже, недавно перестелили и хорошо обстругали, судя по их светлой и гладкой поверхности, по которой бегали всполохи от огонька стоящей на столе масляной лампы. В целом изба выглядела вполне обыкновенно, единственное, Иван не заметил ни веретен, ни деревянных игрушек, ни прочих безделиц, что волей-неволей накапливаются в доме с детьми и в хозяйстве, ведомом женской рукой. Все здесь было просто и по-мужски скупо.
Нос притянул Ивана к столу. Он был накрыт на троих, у каждой тарелки стояла кружка с квасом и лежали два ломтя хлеба, а из исходящего паром горшка торчала большая деревянная ложка, будто обитатели дома уже собрались ужинать, но что-то вынудило их побросать все и выбежать из избы.
Поморщившись от урчания в животе, похожего на рычание только вышедшего из спячки медведя, Иван в нерешительности закусил губу.
В ушах снова зазвучал голос Аксиньи:
«Тебе важно убедить их разделить с тобой трапезу. Для них это имеет огромное значение. Сесть за один стол, вкусить из одного котла – по Ту Сторону это сродни соглашению о величайшем доверии, признанию, что вы не просто не враги, но нареченные братья».
Иван с сомнением обозрел стол, разрываясь от противоречивых стремлений. С одной стороны, матушка отхлестала бы его мокрым полотенцем, узнай она, что сын без разрешения съел чужую стряпню. С другой, заспорил на краю сознания лукавый голосок, та же мать слова бы против не сказала, если бы голодный человек стянул с накрытого ею стола краюху хлеба, наоборот – радушно бы усадила его и наложила всего с горкой.
Желудок при этих мыслях свело такой судорогой, что Иван со стоном согнулся пополам. Потирая живот, он снова против воли заглянул в горшок, на распаренную бежево-коричневую массу, и рука будто сама собой потянулась к торчащей из него деревянной ручке.
«Всего ложечку, – пообещал он себе. – Иначе я помру от голода прежде, чем хозяева вернутся. А уж язык общий я с ними найду, они сами пригласят меня за стол, так что я, если так посудить, ничего и не нарушу».
Зачерпнув сверху подостывшей каши, Иван с удовольствием ее умял, приглушая возмущенное рокотание желудка. Чтобы окончательно его угомонить, потребовалось бы, пожалуй, полгоршка, но как бы Иван ни уговаривал себя, что не делает ничего особо предосудительного и хозяева, когда он все объяснит, поймут его, простят и сами предложат разделить с ними ужин, ворчания совести не стихали, и он вернул ложку в горшок.
Правда, теперь на него нашла новая напасть: после разваристой гречи во рту пересохло, и последний проглоченный комок ее встал в горле камнем. Иван несколько раз ударил себя кулаком по груди, но без толку.
«Это мне наказание за самоуверенность и нетерпение», – с тоской подумал он, покосившись на соблазнившую его кашу.
Он без особой надежды тряхнул мехом, помня, что еще в лесу сделал последние глотки, и скосил глаза на стол. Три кружки кваса манили.
Мысленно махнув рукой – гулять так гулять, – Иван поднял одну и большим глотком продавил пережеванную кашу в желудок. Поставив кружку назад на стол, он придирчиво сощурился: кваса в ней стало заметно меньше, чем в двух других.