Страница 23 из 139
Наконец я вырываю у него смешок. Он хриплый и низкий.
— Туше.
— Так что с интервью? — спрашиваю я, опираясь предплечьями на стол. — Только о них и говорят.
— Наверное, я не очень люблю людей в последнее время, — говорит он. — Я предпочитаю свой дом.
— Я тоже домосед. Ну, дом или мастерская, — уточняю я. — Это место, где я работаю. Точнее, работала? — Я склоняю голову набок и прищуриваюсь, будто сама обдумываю свои слова. Они такие чужие на моём языке. — Финч уходит на пенсию.
— Он же знаменитость, да?
— Господи, нет, он просто… какой-то старик, — поддразниваю я, отмахиваясь. — Нет, он мой начальник и своего рода наставник, — уточняю я. — Он вроде как дедушка кукольного искусства. Я переехала сюда пять лет назад, чтобы работать с ним, и с тех пор этим и занимаюсь.
— Почему?
— Мой дедушка много лет был его партнёром по бизнесу, и когда он умер, я захотела продолжить его наследие. Ну, знаешь, если уж говорить о высоких материях, смысле жизни и всё такое. — Он фыркает. — Но я также занимаюсь куклами очень давно, так что это было естественно. Кроме шоу в субботу, мы с Финчем выступали вместе все последние пять лет.
— Похоже, он тебя очень уважает.
Я смеюсь.
— Не знаю. Я просто думаю, он видит во мне потерянного ребёнка с мечтой.
— Мечты — это то, ради чего мы встаём по утрам.
Теперь моя очередь фыркать. Он обаятельно остроумный, когда не является огромной кучей ворчуна. Странная вещь в Гриффине Харви — он говорит так искренне, но при этом так резко, что это обезоруживает. Моё нутро подсказывает, что это игра. Но то, как его взгляд мечется между моими глазами, говорит об обратном.
— Ну, я уверена, ты чувствуешь то же самое насчёт создания музыки, — замечаю я.
— Ага… — слово затихает, и он прочищает горло.
Я ухмыляюсь.
— Ну, это убедительно.
— Я пытаюсь снова это почувствовать.
— Ты не чувствуешь сейчас?
Гриффин сглатывает.
— Это сложно. — Он смотрит на тёмно-синие обои, которые, если присмотреться, имеют выпуклые детали в виде роз с золотыми вкраплениями. Он молчит мгновение, затем поворачивается обратно ко мне, вглядываясь в мои глаза, будто я какое-то животное в зоопарке или урод природы. — Скажи, почему ты возрождаешь шоу, — говорит он, добавляя: — Честно.
Я выпрямляю спину и пожимаю плечами.
— Ну… наверное… это много для меня значит, — отвечаю я. — «Птицы» много значат для многих людей. Мир — странное место, и это шоу заставляло всё чувствовать себя хорошо, когда я была ребёнком. Я хочу этого для всех остальных.
Он смотрит, и я продолжаю в тишину.
— Не знаю, смогу ли я это сделать, — признаюсь я. — Я не уверена, что смогу передать те же чувства, что были тогда, но… это была гордость и радость моего дедушки. «Флок Воркшоп» в своё время был инновационным. Он и сейчас такой. Компания делала добро, знаешь? Ну, когда такое случается в наши дни? Кстати, знаешь ли ты, что дети, которые смотрят «Птиц» до подготовительной группы, лучше готовы к школе? Фактически. Проверь.
Гриффин открывает рот, закрывает его, затем кивает, будто подтверждая мысль.
— Так почему бы просто не оставить старые серии? — спрашивает он.
Я качаю головой.
— Ребёнок сейчас — не то же самое, что ребёнок в семидесятых. Культура меняется. Детям нужно понимать телефоны. Интернет. Социальные сети. Важно идти в ногу с этими новшествами, иначе дети просто будут смотреть старые эпизоды про изобретение, не знаю, самолётов или чего-то такого, и… это им ничего не говорит.
Он снова смеётся. Нежно. Мягко. Глубоко.
— Пять лет назад, — продолжаю я, — я скорбела вместе с семьёй, Финчем и остальным миром кукольного искусства об одной из великих фигур индустрии. Мой дедушка воплощал лучшие стороны этого мира. Он причина, по которой я делаю кукол. Он научил меня быть кем угодно и что ни одна мечта не запретна. Что иногда самые трудные вещи могут казаться лёгкими, если ты достаточно их любишь. Ну, моя мечта — делать добро, как он. Альберт Стерлинг верил в то, что нужно отдавать. Он верил, что это легко. Так что ты спросил, почему я хочу возродить это шоу. — Я поднимаю плечи и позволяю им опуститься. — Я верю, что это моё предназначение.
Моя фраза звенит в нашей тихой кабинке одну секунду, две, три…
Затем за столом внезапно становится неловко.
Я ёрзаю в кабинке, пока Гриффин Харви смотрит на меня, пригвождая к месту зрачками, направленными как лазеры.
А затем он гремит льдом в бокале с бурбоном и говорит:
— Я хочу написать музыку для твоего шоу.
Он ставит бокал с глухим стуком.
Мир останавливается. Гул звенит в ушах, как маленькие шмели, кружащие у меня в голове.
— Ты что? — спрашиваю я.
— Я хочу написать музыку для тебя.
Он говорит это снова, и маленькие шмели врезаются в стену, падая на мягкий пол моего сознания. Мой желудок исчез куда-то подо мной — вместе с сердцем.
Что это?
Что происходит?
Меня разыгрывают. Ха-ха, очень смешно, Финч. Классика.
Или, что хуже, это по-настоящему, и это какая-то чепуха вроде «ты — мне, я — тебе». Это… ну, это что-то нехорошее. Я знаю.
— Нет, — выпаливаю я. Я лихорадочно качаю головой. — Нет, мне не нужна твоя помощь. Извини.
Гриффин приоткрывает губы, глядя на меня.
— Ты извиняешься, — эхом повторяет он.
Я выпрямляюсь и киваю.
— Извини.
— Не будь смешной.
Я сдавленно смеюсь недоверчиво, отпуская всё напряжение.
— Я не смешная; это ты смешной.
Что бы он ни предлагал, это со скрытыми условиями — я знаю, — и я никогда не любила условия. Особенно когда они привязаны к гитаре музыканта, которого я едва знаю.
Он откидывается назад.
— Какой смысл во всём этом, если я не могу кому-то помочь?
— В этом? В чём «этом»?
— Славе. Таланте. Деньгах.
Я пожимаю плечами, поднимая руки.
— Тогда жертвуй на благотворительность или что-то такое.
— Я уже это делаю.
Конечно, делает.
Я моргаю на стол и облизываю губы.
— Зачем? Зачем помогать моему шоу?
— Потому что мне тоже нужна эта работа.
Я щурюсь.
— Что ты имеешь в виду?
Он открывает рот и закрывает. Склоняет голову набок.