Страница 77 из 78
О’Коннор докладывал по угнанным машинам, размахивая руками. Чен поднялся к нам из лаборатории с толстым заключением по облигациям в синей папке.
В два часа пополудни я постучал к боссу и вошел в кабинет.
Томпсон стоял у окна спиной к двери. На подоконнике лежала целая и нераскуренная сигара, с обрезанным концом. Пепельница блестела, вымытая.
— Закрой дверь, — сказал он.
Я так и сделал.
Он повернулся. Лицо каменное, это хуже чем если бы он кричал.
— Садись.
Я послушно сел.
Томпсон обошел стол, но садиться не стал. Взял сигару с подоконника, повертел и положил обратно.
— Сегодня утром, — сказал он, — мне звонит помощник директора. В семь двадцать утра, домой. Спрашивает, что мой человек делает на складе у Анакостии в оцеплении казначейской операции по ордеру федерального судьи. — Он посмотрел на меня. — А я, Митчелл, стою в халате с телефонной трубкой и не знаю, что ответить. Потому что я про эту операцию услышал за пару дней до нее, от тебя, в виде одолжения.
— Я вам доложил, как только…
— Ты мне доложил, когда дать задний ход уже было нельзя. — Голос у него не поднялся ни на йоту. — Это не доклад, а уведомление. Так уведомляют соседей, что завтра будут сверлить стену.
Он взял сигару, сунул в рот и тут же вынул.
— Сколько ты вел это гребаное дело?
— С конца февраля.
— Ну конечно, — сладко сказал Томпсон. — Мне следовало догадаться. То есть с той недели, как вернулся с острова. Ты сошел с самолета, поговорил с репортером в аэропорту, пришел ко мне, сказал, что не виделся с Рурком после Спрингфилда, сел писать отчет по расследованию в «Гнезде баклана» и в тот же день начал разработку по конторе на Кей-стрит.
— Не в тот же день, сэр. Через день.
— Ах, через день. — Он положил ладони на стол. — Спасибо, что уточнил. Мне сразу стало легче.
Тишина продержалась пару мгновений.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил Томпсон.
— Понимаю.
— Ни черта ты не понимаешь, иначе не сидел бы здесь сейчас с этим своим лицом человека, у которого все давно просчитано. — Он выпрямился. — Давай я перечислю. Ты, действующий агент моего отдела, без санкции вел наблюдение за гражданским лицом. Установил с ним негласное сотрудничество. Пользовался результатами полицейской облавы, о которой знал заранее, для давления на этого гражданина. Получил от него документы, добытые с нарушением всего, что можно только нарушить в юридической конторе. И наконец передал их в другое ведомство, минуя меня, Бюро и все инстанции, какие только существуют.
— Все так и есть, сэр.
— «Все так и есть», — передразнил Томпсон. — Митчелл, за половину дел из этого списка людей увольняют без выходного пособия. За вторую половину сажают вместе с теми, кого они ловили.
— Возможно так и есть, сэр.
— Тогда объясни мне, дураку, зачем ты все это сделал?
Я ответил не сразу.
— Потому что дело о Реестре у меня забрали и передали в другой отдел, — сказал я. — Потому что человек, давший мне ценные сведения по нему, вскоре вылетел из окна в Нью-Йорке. И еще потому что я не мог поручиться, что бумага, поданная по инстанции, дойдет до адресата раньше, чем о ней узнают на Кей-стрит.
Томпсон медленно сел.
— То есть ты не доверял Бюро.
— Я не доверял конкретным людям в Бюро, чьих имен я не знал.
— А мне?
Тут пришлось выбирать между двумя ответами, оба выходили скверные.
— Вам я доверял, — сказал я. — Но вы обязаны докладывать наверх. Это ваша служба, сэр, вы бы так и сделали, потому что иначе поступить не могли. А наверх это как раз туда, куда не должна была попасть моя информация.
Томпсон долго смотрел на меня.
Потом отодвинулся вместе со стулом и коротко, зло рассмеялся.
— Красиво, — сказал он. — Только ты так умеешь все перевернуть. Ты не доверял мне, потому что я честный. Митчелл, тебе бы в Конгрессе выступать. Там любят такие формулировки.
— Я говорю, как есть.
— Ты говоришь, как тебе удобно. — Он снова взял сигару. — Самое обидное, что ты, скотина, прав по существу.
Он замолчал.
— Полгода назад, — сказал он наконец, — я бы тебя за это вытолкал взашей и не поморщился. Мне бы даже в голову не пришло усомниться. Агент не доверяет Бюро, значит, ему не место в Бюро, вот и весь разговор. — Он покатал сигару между пальцами. — Но после того как газеты второй месяц печатают, что директор Бюро носил материалы следствия в Белый дом стопками, мне нечего ответить тебе.
Он положил сигару.
— Скажи мне одно. Твой информатор под защитой?
— Формально проходит как источник. Уиттакер из прокуратуры знает его имя, Ленц тоже. Больше никто.
— Он жив?
— Пока да.
— Пока жив, — повторил Томпсон. — Утешительное слово. — Он потер лоб. — Что в итоге с Холтом?
— Обвинение по уклонению от уплаты налогов, три эпизода. Плюс подложные документы по складу. Ленц посчитал разницу в триста семьдесят тысяч долларов незадекларированного дохода за четыре года. Изъято сто девяносто четыре единицы хранения на складе и больше четырехсот в конторе. Разбирать будут долго.
— А этот твой… орден?
— В обвинении об этом ни слова, — сказал я. — Ни культа, тайных знака или убийств. Только налоговые расчеты. Вам будет скучно читать.
— И тебя это устраивает?
— Меня устраивает, что этот человек сядет. Остальное пока недоказуемо.
Томпсон кивнул, глядя в стол.
— Ленц толковый?
— Лучший, кого я только видел в экономических расчетах.
— Ну хоть с человеком не ошибся. — Он поднял глаза. — Хотя ты говорят его проверял? Что-то там с датами, как я слышал.
— Слышали от кого?
— От него самого. — Томпсон впервые за разговор чуть усмехнулся. — Он позвонил мне в субботу. Сухой такой господин. Сказал буквально следующее, что мой сотрудник поставил его на проверку. Метод посчитал корректным, но полагал своим долгом рассказать мне. Считал, что я тоже должен знать. И положил трубку. Ни здравствуйте, ни до свидания.
— Похоже на него.
— Он мне понравился больше, чем ты. — Томпсон побарабанил пальцами. — Ладно, Митчелл. Теперь про последствия.
Он выдвинул ящик, достал лист и положил перед собой.
— Наверху решают, что с тобой делать. Мнения разделились. Одни говорят, что нашли героя, второй раз за полгода вылез с делом, о котором никто не просил. Другие считают, что ты самовольно действовал за спиной у начальства, и если такое спускать, у нас в отделах через год каждый заведет свою личную разведку.
— А вы?