Страница 57 из 78
— Комментарий. — Он держал карандаш наготове. — Рурк стал известен на всю страну благодаря материала о вас. Перестрелка в Миссури, кланы Озарка, снимки и пленки, которые он передал в редакцию. До этого его знали только в трех округах, после в Вашингтоне и Нью-Йорке. Он поднялся на вас, агент. А всего через месяц он погиб.
— Это и есть вопрос?
— Вопрос у меня такой. Вы виделись с ним в последнее время?
Лента шла. Я смотрел на нее и видел, как выезжает мой саквояж, потертый, с наклейкой багажного отделения на ручке.
— Нет, — сказал я.
— Совсем?
— Я не видел Рурка после Спрингфилда.
Карандаш прошелся по бумаге.
— Он не связывался с вами? Не звонил, не писал?
— Мистер Дельгадо, я вернулся четверть часа назад с дела в Массачусетсе, где двое суток не работал телефон. О смерти Рурка я узнал от вас, минуту назад, в этом зале. — Я шагнул к ленте и снял саквояж. Ручка была холодная. — Причин его гибели я не знаю. Обстоятельств тоже не знаю. Больше сказать нечего.
— Как вы к этому относитесь?
Я поставил саквояж на пол.
Рурк остался у меня в памяти таким, каким я видел его в последний раз. Помятый пиджак, тяжелый «Роллейфлекс» на ремне, привычка проверять пленку большим пальцем, не глядя.
Он тогда сказал, что материал напечатают или не напечатают, но снимки он сделает в любом случае, потому что за них ему хоть заплатят.
— Он был хорошим репортером, — сказал я. — Мне жаль, что так вышло.
Дельгадо записал и это.
— В Озарке ему угрожали?
— Я не вел дело о его угрозах.
— Но ему угрожали?
— Спросите тех, кто сейчас расследует федеральные дела в Миссури, — сказал я. — Материалы открыты, обвинительные заключения тоже. Все, что я могу сказать по существу, там тоже есть.
Он поднял глаза от блокнота.
— Вы говорите, как человек, который очень не хочет говорить.
— Я говорю, как человек, который два дня не спал.
Он помолчал.
— Ладно, — сказал он и закрыл блокнот. Вынул из кармана визитную карточку и протянул двумя пальцами. — Возьмите. Дневной телефон в редакции и домашний внизу. Если вспомните что-нибудь про Рурка, позвоните. Хоть днем, хоть ночью.
Я взял карточку и убрал в нагрудный карман, не глядя.
— Всего доброго, мистер Дельгадо.
— Всего доброго, агент Митчелл.
Он пошел к выходу, поднимая на ходу воротник. Через десять шагов оглянулся, будто хотел что-то добавить, но не стал.
Я взял саквояж и двинулся к дверям.
Снаружи косо шел мокрый снег, под фонарями было видно, как он летит. Очередь на такси растянулась вдоль тротуара. Дизель автобуса работал вхолостую, выпуская сизый выхлоп.
Я встал в конец очереди, поставил саквояж на мокрый бетон и придержал ногой.
Впереди женщина в меховой шапке спорила с носильщиком о чемодане. Кто-то курил за спиной. Реактивный самолет пошел на взлет за зданием терминала, гул нарастал и ушел вверх.
Очередь двинулась. Я поднял саквояж и сделал шаг вперед.
Сразу из аэропорта я приехал на Пенсильвания-авеню.
Снег перешел в дождь, тут же подморозило и тротуары взялись коркой. У входа в здание уборщик посыпал ступени солью из ведра, широкими взмахами, как сеятель.
В отделе пахло кофе и мокрой шерстью. Батареи гудели.
Коллинз сидел за машинкой, стучал ровно и монотонно, не поднимая головы. Бэкстер разворачивал бумажный пакет с обедом, роняя крошки на папку. Маркус говорил по телефону, зажав трубку плечом и записывая.
— Гляньте на него, — сказал Дэйв от кофейника. — Живой. А все делали ставки в конторе на то, что тебя там утопят вместе с катером.
— И кто ставил? Только ты наверное?
— Никто не ставил, — сказал Дэйв. — Я предлагал, но Коллинз сказал, что это аморально. Бэкстер заметил, что у него нет денег до пятницы. Так что все обошлось. — Он налил вторую чашку и подал мне. — Ну, как остров? Правда там есть привидение?
— Правда.
— Да ладно.
— Этому привидению уже сто с лишним лет, — сказал я. — Оно бы там и осталось, если бы в доме не появился человек из Бюро.
О’Коннор оторвался от своего стола.
— Я слышал, там миллионер помер с пеной у рта в запертой комнате. Это как в книжке, Митчелл. У нас так не бывает.
— Нигде так не бывает. — Я снял пальто и повесил. — Дверь была заперта изнутри на засов, ставни на болтах, а убийца находился этажом ниже и слушал его крики через общий дымоход.
О’Коннор присвистнул.
— Кто же это оказался?
— Экономка. Сорок один год службы.
— И какой у нее был мотив?
— Дом, — сказал я.
— В смысле, деньги за дом?
— Нет, просто дом.
О’Коннор посмотрел на меня, ожидая продолжения, я ничего не сказал, тогда он покачал головой.
Дверь кабинета открылась.
Томпсон вышел в жилете, без пиджака, с погасшей сигарой в углу рта. Сигара была не прикурена, он держал ее во рту просто так, перекатывая из угла в угол, что означало третий день очередной кампании борьбы с курением.
— Митчелл. Ко мне.
Я взял папку с протоколом и отправился к боссу.
Кабинет выглядел как всегда, тяжелый стол, шкаф с подшивками, портрет на стене, пепельница на подоконнике, вымытая до блеска. Демонстративно вымытая.
— Садись. — Томпсон сел сам, вынул сигару изо рта, поглядел на нее и положил на край стола. — Докладывай, что там.
Я так и сделал.
Он слушал не перебивая, как умел слушать. Руки сложил на животе, глядя в стол. Дважды поднял глаза, когда я сказал про корень в камине и когда дошел до общего дымохода.
— Значит, аконитин, — произнес он.
— Настойка корня борца. Она добавляла в пузырек с наперстянкой и смазывала мундштук трубки. Оба направления сразу.
— Зачем оба?
— Он пропускал прием капель, когда чувствовал себя хорошо. А вот трубку курил всегда.
Томпсон хмыкнул и мельком глянул на свою сигару.
— Хозяйственный подход.
— Она сорок один год вела хозяйство в этом доме, сэр.
— А что за корень в камине?
— Единственная ошибка. — Я положил протокол на стол. — Она вычитала где-то, что от растений бывает ядовитый дым и подбросила обугленный корень для отвода глаз. Аконитин при горении разлагается, корень в камине не мог никого убить. Именно поэтому он там и оказался лишним. Все прочее было почти безупречно, а это торчало наружу.
— Ясно. — Томпсон придвинул папку, но открывать не стал. — Улики?