Страница 52 из 78
— Сядьте вон там, — показал я. — За книжным шкафом, в углу. Оттуда вас не видно от двери, а вам стол виден. Сидеть придется долго и молча. Курить нельзя.
— Я и не курю, — сказал старик. — С пятьдесят третьего.
Он устроился в углу на стуле, поставив рядом свою керосиновую лампу с прикрученным фитилем.
— Задуйте, — сказал я. — Совсем.
Финниган послушно задул.
Я занял место за высокой спинкой кожаного кресла у камина. Оттуда, поверх спинки, стол просматривался целиком, а меня самого от двери закрывала темная кожа и тень от выступа камина.
Фонарь я держал в левой руке, «Смит-Вессон» в правой, на колене. Свечи погасил.
Стало темно и очень холодно.
Ждали мы четыре часа.
За это время дом постепенно отходил ко сну. Сначала стихли голоса внизу, потом хлопнула дверь в западном крыле.
Дважды скрипнула лестница, надолго воцарилась тишина, которую нарушали только ветер, прибой и скрип оседающих балок. Часы на камине не шли, они остановились в четверть четвертого еще той ночью, я их не заводил.
В темноте Финниган дышал ровно и совершенно бесшумно. Один раз я подумал, что он заснул, но, когда доски у окна скрипнули от порыва ветра, он тут же слегка повернул голову.
Скрип половицы в коридоре я услышал в начале третьего.
Тихий скрип. Потом, после долгой паузы, другой, уже ближе.
Кто-то шел к нам в темноте.
Я почувствовал, как Финниган в своем углу перестал дышать.
Дверной проем, а двери, напомню, не было, ее прислонили к косяку, она стояла криво, оставляя щель, на секунду потемнел. Потом щель расширилась. Кто-то осторожно, придерживая, отодвинул створку в сторону.
В кабинет вошла фигура.
В темноте я различал только силуэт на фоне чуть более светлого проема. Невысокая, плотная, в чем-то длинном. Она постояла, привыкая к темноте, потом двинулась к столу, уверенно, не шаря руками, зная дорогу.
Затем чиркнула спичка.
Я успел моргнуть от вспышки, а когда открыл глаза, огонек уже перекочевал на фитиль маленькой свечи, из тех, что ставят в подсвечник у изголовья. Свет был слабый.
Он осветил знакомое лицо, правда, сейчас почти другое, искаженное, как всегда бывает в темноте и при тусклом свете.
Фигура поставила свечу на угол стола, встала на колени перед тумбой и потянула правый нижний ящик. Ящик не поддался.
Тогда гость вынул из кармана халата что-то тонкое и блестящее, я разглядел проволочный крючок вроде вязальной спицы, загнутой на конце и начал умело возиться с замочком, наклонив голову к самой скважине.
Замок щелкнул через полминуты.
Фигура выдвинула ящик, достала шкатулку, поставила себе на колени. Пальцы, я видел отчетливо, они были в тонких белых перчатках, из тех, что надевают в церкви.
Она сорвала бумажную полоску с моей подписью, откинула крышку и стала перебирать содержимое. Отложила трубку в бумаге, отложила мешочек. Взяла пузырек.
Поднесла к свече и повернула на свету, разглядывая.
И замерла.
Пузырек был пуст. Ни капли. Ни этикетки, надписанной рукой Кэмпбелла.
Я досчитал до трех, чтобы дать ей понять окончательно и только после этого начал действовать.