Страница 3 из 8
Я резко дёргаю руку. Он отпускает. В его глазах — растерянность и злость. Он привык, что я его слушаю. Что я понимаю. Теперь — нет.
— Ты что, всё серьёзно? Мы же десять лет вместе! Из-за какой-то... — он не успевает договорить.
— Да! — обрываю я. — Всё серьёзно! — Во мне что-то срывается с тормозов. — Меня не интересует, кто кого провоцировал! Меня интересует, что ты, мой муж, был в три часа ночи в душевой с другой женщиной! Всё остальное — детали, которые меня не касаются. Отстань. Поговорим вечером. Через адвокатов. А теперь — прочь с дороги!
Обхожу его и иду дальше, не оглядываясь. Спиной чувствую его взгляд. Ненавижу себя за то, что этот взгляд всё ещё может причинять боль.
Я вхожу в ординаторскую, хлопнув дверью. Сердце колотится где-то в горле. Опираюсь о стол, чтобы не тряслись руки. Беру стопку историй болезней. Смотрю в список. Первым пунктом — консилиум в палате №314. Множественная травма. Вот он, мой спасительный круг. Чужая боль, которую, в отличие от собственной, я умею отлично чинить!
Глава 2
Консилиум в палате. Спёртый воздух пахнет лекарствами и напряжением. Здесь главный травматолог, нейрохирург, реаниматолог, заведующий терапевтическим отделением Матвей Сергеевич и… Дмитрий Орлов, хирург-ортопед, звезда, не желающая менять на Москву наш город. Его я вижу редко, он больше по плановым сложным случаям. Блестящий специалист и возгордившийся, высокомерный нарцисс с золотыми руками.
Пациент — мужчина пятидесяти лет, попал под колёса грузовика. Состояние тяжелейшее: открытый оскольчатый перелом бедра, разрыв селезёнки, ушиб лёгкого, сотрясение мозга. Нужно выработать тактику: что оперировать первым, как минимизировать риски.
Я показываю на свои снимки, объясняю про перелом.
— ...кость раздроблена, острый край в сантиметре от бедренной артерии. Любое неосторожное движение — массивное кровотечение. Моё предложение: начать с фиксации бедра, параллельно готовя к лапароскопии на предмет селезёнки.
Заведующий терапевтическим отделением, Матвей Сергеевич, человек ворчливый и консервативный, качает головой.
— Слишком рискованно, Захарова. У пациента падает гемоглобин. В первую очередь — разрыв селезёнки! Его нужно исключить или ушить, а потом уже ваши кости.
— Если мы начнём с живота, — возражаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — при транспортировке, при перекладывании, этот осколок может прорезать артерию. Он умрёт на операционном столе от кровопотери, даже если мы успеем с селезёнкой.
— Вы драматизируете, — бурчит Матвей Сергеевич. — Ваша тактика ставит под удар всю последовательность. И кто будет делать? Такие переломы — ювелирная работа!
Я чувствую, как на меня смотрят. Все помнят про вчерашний скандал. Ищут, дрогну ли я? Сломаюсь ли? В горле ком. Я устала. Мне больно. И этот старый козёл пользуется моментом.
Я открываю рот, чтобы ответить, но меня опережает спокойный, немного глуховатый голос.
— Позвольте мне как ортопеду взглянуть на снимки.
Все поворачиваются. Дмитрий Орлов сидит, откинувшись на стуле, с невозмутимым лицом. Он берёт мои рентгенограммы, подносит к свету, изучает долго и молча.
— Матвей Сергеевич, — говорит он наконец, сухо, без эмоций. — Осколок, на который указывает Захарова, расположен под критическим углом. Данные ангиографии, которые я успел посмотреть перед консилиумом, показывают спазм артерии в этом месте. При манипуляциях спазм может сняться. И тогда — сильное кровотечение. Коллега права. Фиксация — первостепенна! — Он кладёт снимки на стол. — Что касается техники… Такие операции я провожу. Высокомерный взгляд мельком скользнул по мне. Могу взять на себя, если отделение травматологии предоставит ассистента.
Он говорит сухо, по-деловому. Без эмоций. Неоспоримо. Это не защита меня. Это защита пациента. Но для всех в этой комнате это звучит как поддержка.
Матвей Сергеевич хмыкает, отступая. Никто не хочет спорить с человеком, считающим себя Богом хирургии.
— Ну, если Орлов подтверждает... Ладно. Действуйте по вашей схеме!
Консилиум заканчивается. Я собираю бумаги. Руки слегка дрожат — от злости, от облегчения. Операции сегодня вечером. Ассистировать буду я. Когда все расходятся, Орлов задерживается на секунду рядом.
— Хорошо аргументировали, — говорит высокомерный циник, глядя не на меня, а в окно. — Жду вас в шестой операционной в восемнадцать ноль-ноль. Будет сложно.
Он кивает и уходит, не дожидаясь ответа. Ни намёка на сочувствие, на разговоры о вчерашнем. Только работа. Такая позиция сейчас — бесценна.
Я выхожу из палаты. В груди странное чувство. С одной стороны — горечь и пустота. С другой — слабая, но точка опоры. Кто-то в этой больнице видит во мне не «жертву измены Волкова», а хирурга Захарову. И этот кто-то — эгоист Дмитрий Орлов.
Весь день проходит в напряжённом ритме. Осмотры, перевязки, консультации. Я щедро поливаю свою боль работой. Сослуживцы постепенно перестают глазеть — появляются новые темы для обсуждения. Кажется, худшее позади.
Перед самым уходом, уже ближе к вечеру, я заглядываю в палату к той самой женщине с переломом голени — Надежде Семёновне. Её прооперировали ночью, сейчас она в гипсе.
— Как себя чувствуете? — спрашиваю, проверяя пульс на стопе.
— Терпимо, доктор, спасибо вам, — слабо улыбается она. — Только вот что-то... жжёт внутри, под гипсом. И голова кружится, когда встаю.
Я настораживаюсь. Жжение может быть признаком воспаления, а головокружение... Просматриваю её назначения в компьютере. Всё вроде в порядке: антибиотики, обезболивающие. Но что-то меня смущает. Я открываю историю её болезни, чтобы проверить дозировку.
И замираю.
В графе «Аллергологический анамнез» чьей-то рукой дописано: «Нет данных». А я чётко помню, что вчера, при поступлении, она сама мне говорила, сквозь слёзы от боли: «Доктор, только не пенициллин, у меня на него жуткая крапивница была». И я лично внесла это в её электронную карту, выделив красным. Более того, назначенный ей антибиотик как раз из пенициллинового ряда.