Страница 131 из 158
Спрятавшись в небольшом дупле в районе шеи могучего лешего, Денис удивлялся всё больше и больше. И откуда же их столько взялось? Это же уму непостижимо. Разве же это ватага? Да это же настоящая орда. Роман Чёрный привёл в долину сотни и сотни своих подручных. Лично сам Денис не боялся встречи с пятью или сразу десятком скоморохов, при условии, что они не позовут ещё товарищей на подмогу, но сразу сотни?!! И ведь почти у каждого был при себе «именинник». А это не просто сабля или пистоль. Именинник выращивался и воспитывался своим хозяином, как домашнее животное. Скоморохи никогда с ними не расставались, именинника можно было только снять с убитого или отрезать вместе с неосторожной рукой, но это оружие не могло жить без своего хозяина. Впиваясь в плоть врага, оно высасывало из него кровь и силы. Именинник был способен преодолеть психополе, мог отравить, изурочить, проклясть, а у некоторых скоморохов так и вовсе оружие было разумным. Он вспомнил про один случай, случившийся уже очень давно, когда учителя послали его и Валеру передать редкие лекарства знахарю, жившему в селении теленгитов под Иркутском. И как на дороге им попался разбойный постоялый дом, где их хотели умертвить скоморохи, выдававшие себя за обычных бродячих музыкантов. Так вот там у одного были не только разумные, но ещё и необычайно болтливые гусли. Валера убил их хозяина, а гусли ещё битых полчаса его крыли матом и бегали от него по всему двору. Они бы и дольше бегали, но взбешённый Ёж спалил все хозяйственные постройки вместе с оставшимися в живых разбойниками. Честно говоря, Валера чаще его встречался со скоморохами, поэтому Денис его нисколько не осуждал, тем более что о именинниках ходили и иные, весьма паскудные слухи. Говорили, что при помощи них скоморохи занимаются сексом, что некоторые из них даже специально устраивают случки между именинниками, а кое-какое оружие так и вовсе живородящее, и их порождения превращаются в паразитов, куда в случае опасности хозяева прячут свои души. Оставшись без хозяина, такой паразит не умирает, в отличие от именинника, а ползёт и ищет подходящего носителя, чтобы прилепиться к нему и обеспечить душу скомороха новым телом...
*****
— Афоня, чё там?
Парень дёрнулся, словно от удара электрическим током. Ему показалось, что в этот раз голос Фёдора Михайловича был слишком нервным. Да когда же всё это закончится? Есть охота, пить охота, отдохнуть бы, ведь все же устали, ну чего он там так возится с куклой. Ещё и вопросы дурацкие, каждую минуту. Может, сказать ему, что Неписаная рукопись стала вести себя прилично и её можно читать в обе стороны? Хотя нет, лучше пока промолчать. Михалыч и сам прекрасно умеет считывать чужие мысли.
— Да ничего такого, — Афоня перевернул страницы и быстренько нашёл нужный отрывок. — Эм... Драка, сражение, Мафусы топчут троллей и скоморохов. Скоморохи убивают Мафусов, долина окружена со всех сторон, огонь, вспышки пламени, рёв, крики раненых троллей, одним словом — страдающее средневековье.
— Х-м... Понятно.
Достоевский немного помолчал, покряхтел, а потом вдруг сказал:
— Исакич вроде уснул. Болтал, болтал и вдруг затих, только похрапывает. Умаялся бедняга. Хоть и одна голова у него осталась, а привычки человеческие никуда не делись. Я вот, знаешь, чего думаю, а спим ли мы после смерти?
— Не понял вас?
— Да как бы... Ну, умрёшь ты, скажем, все же когда-нибудь умирают, попадёшь на тот свет... Тут можешь не сомневаться, что попадёшь, — задумчиво проговорил пенсионер. — Но останутся ли после смерти старые привычки? Спать, есть, радоваться, я уже молчу про копулятивные отношения. Мы ещё слишком мало знаем о загробном мире. Знаем только, что этих миров до хрена и больше.
— Фёдор Михайлович, вы на что намекаете? — забеспокоился Афоня.
— Да я о своём. Мне вот, скажем, загробный мир представляется в виде бани по-белому. Хорошая такая баня, рубленая, желательно из липы. Многим такая не нравится, живёт, говорят, недолго, гниёт, а на том свете и гнить-то нечему, одна видимость. И вот представляю я себе, как сижу в предбаннике, распаренный, тело приятно холодит ветерок, а дверь, значит, открыта на улицу, а на улице зелень, видно угол сада, а может, и виноградник, создающий приятную тень, и слышно, как птички поют и всякие жужи летают. Сидел бы так и сидел целую вечность, наслаждаясь тишиной и покоем, — голос у Достоевского задрожал. — Так что я хотел сказать-то? Афонька, ты это...
— Чего, это? Фёдор Михайлович — что с вами?!! Мне можно повернуться и посмотреть?
— Нельзя ещё! — рявкнул пенсионер. — Кудеяр сейчас вроде как в темнице, он заперт и ничего не может сделать, но если ты повернёшься и посмотришь на его вместилище, есть вероятность, что он поработит тебя. Ты у нас, Афоня, сейчас слабое звено в ритуале, поэтому сиди смирно.
— Тогда что вы сказать хотели? Вы же чего-то недоговорили, — настороженно спросил чтец.
— Да я... На всякий случай, — замялся Достоевский. — Руке моей левой каюк, а может быть, и мне лично. Ниже локтя до костей прогорела, а камня всё нет и нет.
Афоня немного помолчал, обдумывая сложившуюся ситуацию. Фёдор Михайлович сунул руку прямо в потусторонний мир, и, конечно же, Кудеяр не желал отдавать ему часть Гарганты, но что делать в такой ситуации, он не знал. Сейчас он мог только посочувствовать, вот только нуждался ли старый и опытный колдун в его сочувствии?
— А других вариантов вытряхнуть из него камень не было? — на всякий случай уточнил он.
— Извини, но у меня это в первый раз, — ироничным тоном ответил Достоевский. — Было бы больше опыта, поступил бы иначе. Всё одно нам его не убить. Только выкинуть в параллельный мир и надеяться, что на этом его существование завершится. Однако эта падла подстраховалась.
До Афони внезапно дошло, что за грубостью и иронией Фёдор Михайлович скрывает сильную боль. Ему было тяжело, ему было плохо, но он боялся признаться своим товарищам. Может, он и Костомарова поэтому усыпил, чтобы тот не видел, как рука непобедимого борца со всякой нечистью потихоньку превращается в пепел? Ну ещё бы, Леонид Исакович бы сейчас охал, как старая клуша, и требовал прекратить бессмысленное членовредительство. А каково сейчас самому Михалычу? Перебил кучу офирцев, справился с целым отрядом хтони, поймал Колокольного, не заполучив ни одной царапинки, и тут буквально намекает на собственную скорую кончину. Как же невыносимо, наверное, Достоевскому пересиливать собственную гордость.
— Инструкции будут? В случае вашей гибели? — хриплым голосом спросил он.