Страница 121 из 158
Кукла подавилась собственным смехом. От этой музыки её самоё стало трясти не хуже Афони, а затем она начала приплясывать.
— Ну вот и всё, — подытожил Достоевский. Он подошёл к парню и ободряюще похлопал его по плечу.
— Как вы узнали, что его можно победить так просто? — изумлённо спросил Афоня, не отрывая взгляда от пляшущей куклы.
— Колокольный немножко просчитался, заселившись в тело Костомарова. Его душа вовсе не такая слабая, как может показаться на первый взгляд. Она сейчас как блоха, которая неистово кусает тело могучего тигра. Вишь, как тигр вертится? Леонид Исакович его сам со свету сживёт, ибо «Рио-Рита» для него хуже керосину.
— Прекратите! — закричала кукла, приплясывая. — Это издевательство над учёным с мировым именем! Садисты! Фашисты! Сволочи!
— Танцуй, танцуй, — ехидно посоветовал Достоевский. — Пропотеешь как следует, глядишь, вся дурь из тебя и выйдет.
— Я буду жаловаться!!!
Фёдор Михайлович и Афоня многозначительно переглянулись и, не сговариваясь, принялись подпевать.
— Ля-Ля. Ля-Ля-Ля. Тарам-Парам-Трам-Парам-Пам!
Кукла завыла и принялась откручивать собственную голову.
— Вот и отлично. Они разделяются. Колокольный исторгает душу Костомарова, — прокомментировал пенсионер.
— Но ведь это же плохо.
Афоня нахмурился.
— Не переживай. Сейчас я этого подселенца в полон возьму.
Парень увидел, что в руках у Достоевского появились странные костяные наручники. Кажется, он слышал про такие, но что они точно делают, ему было неизвестно. Но очевидно, они хорошо подходят для удержания Колокольного. И точно. В тот момент, когда кукла отделила голову от шеи и бросила её к ногам Афони, за её спиной неведомым образом появился Фёдор Михайлович и ловко нацепил ей пару наручников в районе щиколоток, а поскольку та всё ещё танцевала, то, конечно же, она упала, и тогда вторая пара защёлкнулась у неё на запястьях.
Афоня нагнулся, поставил магнитофон на пол и поднял голову.
— Леонид Исакович, как вы? С вами всё в порядке?
Голова открыла глаза, а затем и рот.
— Как же я ненавижу этот фокстрот, — проговорила она. — Спасибо. Спасибо вам, братцы. Никогда бы не подумал, что моя ненависть обернётся нам всем во благо. Поверните меня, пожалуйста, хочу посмотреть на эту потустороннюю гиену.
Афоня выполнил его просьбу, и голова увидела Достоевского, сидевшего на поверженной кукле. Тот приветливо помахал рукой.
— Эгей! С возвращением, космополитическая блудня. Я же говорил, что хрен вам, а не Офир.