Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 108 из 158

Глава 34

Военный трибун принялся ругаться на незнакомом языке, у него перед левой рукой прямо из воздуха возник небольшой светящийся экран, очевидно панель управления, а у Афони от тряски неожиданно стали появляться собственные мысли. Он всё ещё был безволен и продолжал подчиняться приказам, но теперь хотя бы мог хоть как-то проанализировать происходящий пиздец. А то, что это пиздец, а не инцидент, отныне мог с уверенностью заявить любой, даже самый культурный дипломат. Тут не то что ноту протеста, тут сразу военное положение нужно вводить. Причём всем странам — всех под ружьё ставить, расчехлять ядерный арсенал и предупредительными ракетами по Офиру. Неужели в такой ситуации найдётся знаток изящной словесности, который, поправляя пенсне, скажет, что ругань — это уже слишком и нужно подобрать иное, более мягкое слово. И что же это будет за слово? Конфуз? Инцидент? Конфликт? Специальная операция? А скажите пожалуйста, какое государство берёт на специальную операцию оружие, способное уничтожить целую планету, и пытается проникнуть в бункер, который защищён так, что его разрушение может вызвать, ну например, неконтролируемую сейсмическую активность по всему миру? Офирцам-то чего? Прилетели и улетели, а людям потом в этом конфузе жить. Если выживут. Катастрофы, голод, эпидемии, войны и как следствие — массовое вымирание. И никто концов не найдёт, вернее, может быть, и найдут, да только отомстить будет некому, все будут заняты борьбой за выживание.

Пока он горевал и переживал, военный трибун закончил манипуляции с экраном, и тряска прекратилась. Повисла гнетущая тишина. Офирец озабоченно покосился на парня и забормотал, что перестала работать система внешнего наблюдения, поскольку их теперь изолировали, но волноваться не о чем, на корабле прекрасная оптика. Однако, чтобы там снаружи ни произошло, а всё же снова запустить голографическую проекцию у него не вышло. Офирец, извинившись перед Афоней, отлучился на некоторое время, а затем на пустой стене появился большой экран, передающий изображение с оптических устройств, расположенных непосредственно на «Касатке». Электронщик увидел поле, дом и ещё два экраноплана. И возле каждого было по дюжине офирцев в дорогущих экзоскелетах. Чёрт побери! Откуда они накачали столько ихора? За спиной у каждого из бронированных воинов было по два прозрачных бака, заполненных золотистой светящейся жидкостью. Афоня подсчитал число экзоскелетов, и матерные слова у него полностью закончились, а на их смену пришёл первобытный ужас.

Достоевский проиграет. Это ясно как день. Три дюжины Громовержцев при поддержке Стирателя и трёх «Касаток». Против такого никто не устоит в одиночку. Человек уж точно. А ещё там, внизу, Костомаров собирается открыть Гарганту и пустить в бункер дополнительную партию захватчиков. А он, получается, всему этому помог, причём своими руками. Господи, как же стыдно-то! Позор-то какой! Как же так вышло, что умнейший интеллигентный учёный стал таким подлым предателем?

Командующий операцией поправил рукав на правой руке, обнажив узкое запястье, на котором висел тонкий золотой браслет, тяжело вздохнул, затем поднёс запястье к затемнённому своему лицу, и над полем разнёсся визгливый неживой голос.

— Меня зовут Гораций Иеремия Октавиан, военный трибун Офира. Я обращаюсь к Фёдору Михайловичу Достоевскому, бывшему сотруднику Восьмого отдела. Мы знаем, кто вы и чего нам от вас ждать. Мы знаем, куда пришли. Мы знаем о ваших многочисленных прозвищах, таких как Кубинский мясник, например, а если потребуется, я готов перечислить все ваши регалии и заслуги...

Офирец на секунду сбился, кашлянул и снова продолжил говорить:

— Вы уже, наверное, меня вспомнили, как и моего отца, чья голова сейчас хранится в Восьмом отделе, но не надейтесь, нами движет вовсе не месть. Мы тут исключительно по заданию.

Он снова ненадолго замолчал, покосился на Афоню, словно бы искал у того слов поддержки. Электронщику было непонятно, чего этот супостат так медлит. Боится, что ли? Это с такой-то силищей?

— ...Фёдор Михайлович, мы предлагаем вам почётную сдачу, — объявил военный трибун. — Сдавайтесь и выберите себе достойную жизнь на Офире. Мы гарантируем вам роскошные условия, пенсию и новое молодое тело. Наш Сенат послал меня уведомить вас о том, что в случае вашей сдачи все обвинения в шпионаже, убийствах и терроризме, которые числятся за вами, будут против вас сняты. Вы, как и ваш товарищ Афанасий, начнёте жизнь с чистого листа. Вам нужно всего лишь отключить защиту бункера, впустить нас и объявить о своей сдаче. Мы не хотим понапрасну проливать кровь. Мы предлагаем вам сдаться.

Ничего не произошло. Гораций Иеремия Октавиан подождал немного, вновь озвучил своё предложение по громкой связи, после чего велел Стирателю следовать по направлению к дому. Серая слоновья туша с множеством отростков и щупалец зловеще зашевелилась. Электронщик инстинктивно вздрогнул. Он вспомнил, что на эту тварь даже смотреть было опасно. Стиратель — это живой завод по производству различных проклятий, а проклятья могли работать по-всякому. Изображение, звук, прикосновение его щупальца — всё могло служить источником для передачи смертельного проклятья. Он специально предназначен для подавления живой силы противника, он насылает на врагов безумие, болезни, неудачи, а если захочется — то и смерть. И убить его невероятно сложно, он как морская звезда, отдели от него кусок — и из этого куска вырастет ещё одна тварь, точно такая же. Да, части Стирателя хранят отдельно, но только пока он неактивен. А вот когда он уже обрёл сознание, тогда всё. Он действует строго по приказу, а чтобы его остановить, нужно знать определённую команду, а кто её знает? Наверное, только военный трибун.

Афоня нашарил взглядом своего соседа.

«Может, он поэтому скрывает своё лицо? — предположил он. — Не хочет попасть под действие Стирателя. Соблюдает меры предосторожности, гадина офирская. Что же вы к нам всё лезете и лезете, как будто своей земли мало. Эх, жалко при себе бомбы нет. Бабахнул бы — и привет. Вывести из строя генерала сейчас было бы как нельзя кстати».

— Раз! Раз! Проверка! Как слышно? Как меня слышно? Приём!

Это был голос Достоевского. И доносился он откуда-то сверху, словно бы из самих небес. Военный трибун моментально оживился и приказал Стирателю остановиться.