Страница 10 из 158
Гришка затеял было торговаться, но тут из пытошной словно куры из курятника повылетали катовы подмастерья — Глузд да Ерёма. Оба были разуты, растрёпаны и с поясами в руках. Подьячие с усмешкой переглянулись. Всё правильно: явился Щука Иванович с проверкой, а подмастерья на сене спят.
Всем в Верхотурье ведомо: честен палач, да на расправу скор и суров, и потому такая ситуация никакого удивления не вызывала. Щука, тем временем, всё ж таки увидал Гришку с Истомой на другой стороне острога и двинулся в их сторону. Подьячий несколько испугался — ну, де, опять врать придётся, — однако же Щука был рад его видеть и, как смог, немногословно объяснил причину своей несказанной радости.
— Хочет, чтобы мы свидетелями на казни были, — перевёл Гришке Истома. — Он будет языки рвать, а мы смотреть, и если безродные слабину дадут — тут же, на месте записывать.
— А чё я-то? — подивился разбойный подьячий такой невиданной щедрости. — У меня конокрад в порубе, а для ваших сластолюбцев есть Голиков. Подите к нему домой и пусть работу работает.
— Голиков захворал. Ледяной водой от жары спасался, а теперь лежит, кашляет, — припомнил Истома. — Вот Щука Иванович и просит нас ему услужить.
Отказ разбойного подьячего можно было понять. Не по чину палач обращается. В других-то острогах палачи-каты секут только по их приказу или по первоочередной царской милости, а тут, в Верхотурье, какой-то Щука вздумал, что слуги Разбойного приказа ниже его стоят. И кроме него слишком много развелось начальников, никакого отношения к сыску не имеющих. Этого отпусти, того — нам отдай, а вот того — не вздумай трогать, не то гнить тебе живьём в мешке с дождевыми червями. Вот пусть лучше кат побегает, поищет писаря. А где они все? На реке? Вот пусть там и ищет.
— А, ну тады передай Щуке Ивановичу, что мне некогда, — посоветовал Гришка. — Ибо без бумаги от дьяка моего приказа не имею права присутствовать на какой-либо казни. Моё дело искать, а уж для пытошных записей — писаря есть.
Истома страдальчески закатил глаза: он тоже не желал во всём этом участвовать. Жарко, голова болит, сушит, да ещё, не дай Бог, безродные на казни начнут каяться и вдругорядь донесут на него, лишь бы спасти свои окаянные члены. Ой, беда. Ой, горе горькое! И уйти нельзя. Ведь на казни-то, глядишь, отбрехаться проще. Скажу — оговор. Буду на том стоять! Сейчас лучше всего встать на сторону ката и уговорить строптивого Гришку. Да, именно так он и сделает.
— Ведро чекалдушки, батюшка? Гришке Разбойному, вечером, с устатку горло смочить — а он сразу туточки нам поможет, — предложил он Щуке, дабы урегулировать неприятную конфликтную ситуацию.
— Хм, — недобро пробурчал кат, ибо искренне считал Гришку ублюдком и белоручкой, а тот горделиво приосанился. Разговор о цельном ведре пришёлся ему по нраву.
Неизвестно, как бы сложилось дело, но тут помогли безродные.
— Эй! Здорово, Сука Иванович! Как жизнь? Как дедуля? Он уже родил бабулю? — это подлый Валерка углядел в окошко катовы штаны и вздумал насмешничать.
Стражники дружно засмеялись, а несчастный палач аж подпрыгнул от негодования.
— Меня! Зовут!
— Сука! — подтвердил поганый Валерка и мерзко захохотал, а кат подбежал к оконцу и принялся пинать решётку, целясь попасть в наглую харю.
— Убью! Убью! Запорю! — рычал он.
— Да ты обещаешь только. Как там твоё прозвище-то? «Поцелуй»? Люди добрые! Он ко мне целоваться лезет! Вся семейка у них такая! Инквизиторы сплошь и пидоры!
— Кто-кто? — навострил уши любопытный Гришка. — А я давеча это прослушал. Хорошо ругаются, блудни. Жаль, недолго уже.
— Два! Два ведра! — поворотившись к подьячим, проревел кат, а затем погрозил кулаком в сторону тюремного окошка: — Ужо вам! Ужо!