Страница 11 из 20
— Или сам граф Бессчастный, которого она и ограбила, — вставил слово Артём.
— А может, она была любовницей графа? — фантазировал Веня. — Графиня их уличила. Ревность, скандал… Тайно убили и спрятали тело там, где никто не станет искать — под церковью!
— Или она просто знала слишком много, — задумчиво проговорил Иволгин.
Рада молча слушала этот водоворот версий, которые становились одна фантастичнее другой. Каждая имела право на жизнь. Но она все думала о зеркале. Зачем оно цыганке? Почему осколок был в ее руке? Почему она вот так сжимала его перед смертью?
Дождь так и не утих, и до конца дня работа была парализована. Рада вернулась в сторожку, согрелась чаем и легла спать под монотонный стук капель по крыше.
И ей приснился странный, яркий сон.
Она стояла на берегу Ольши. Но река была не такой, как сейчас — более полноводной и быстрой. Рада стояла у воды и смотрела, как поток уносит пожухлые осенние листья.
Вдруг на том берегу, из предрассветного тумана, показалась женщина. Высокая, статная, в цветастой юбке, с золотыми серьгами в ушах, точь-в-точь как на фотографиях. При каждом ее движении золотые монетки на поясе звенели и переливались, словно песнь соловья.
Цыганка подошла к самой воде и протянула к Раде руку. Глаза ее были темными и бездонными.
— Погадаю, красавица? — прошептала она, и ее голос был словно звон монет. — Всю правду расскажу…
Рада, завороженная голосом, сделала шаг вперед. Но вместо того чтобы взять ее руку, цыганка раскрыла ладонь. На ней лежал тот самый осколок обсидианового зеркала.
— Посмотри в него, — голос цыганки стал настойчивым и повелительным. — Правду узнаешь… Посмотри! Правду узнаешь! Правду узнаешь…
Глава 8
Ольховка, 1812 год
Первый снег выпал неожиданно, за одну ночь превратив унылый осенний пейзаж вокруг Ольховки в зимнюю сказку. Голые ветви старых лип гнулись под пушистой белой ношей, а парковые дорожки укутались в невесомо-нежное покрывало.
Варвара, облаченная в бархатную голубую шубку с соболиной опушкой, и в меховой шапочке, которая ей чрезвычайно была к лицу, вышла на крыльцо и ахнула от восторга.
— Лизонька, гляди! Точно в сказке! Всё белым-бело!
Лиза, кутаясь в свой поношенный, черный, как у вдовы, салоп с облезлым воротником, вышла из дома вслед за Варварой и зябко поежилась. Ей было холодно, и первый снег не вызывал ничего, кроме тоскливой мысли о долгой, затяжной зиме, которую предстояло провести в четырех стенах под неусыпным оком тетки.
— Радовались-радовались теплой осени, а так быстро нагрянула зима, — пробормотала она, не разделяя веселья кузины.
Варвара тем временем уже сбежала с крыльца и сгребла целую охапку снега, подбросила его ввысь и рассмеялась.
— Как красиво, Лизонька!
Та, осторожно держась, спускалась по скользким ступенькам, которые уже успел обмести их дворник Василий и которые от морозца быстро покрылись наледью. Варвара подскочила к Лизе и протянула руку.
— Давай я тебе помогу, растяпа ты моя.
Голос кузины звучал по-доброму, но Лиза при слове «растяпа» вся внутренне сжалась. То Катерина Дмитриевна ее попрекала за неуклюжесть, то Иван Платонович с укоризной качал головой, поражаясь ее нескладности да некрасивости, то вот Варя кидалась обидными словами, которым она и значения-то не придавала, но ей, Лизе, делалось неприятно.
— Пойдем, пройдемся до речки! — Варвара, не дожидаясь согласия, схватила кузину под руку и потащила за собой, оставляя на искрящемся снегу первые следы.
— Растает, — пробормотала Лиза, уткнувшись взглядом под ноги.
— Что ты шепчешь, Лизонька?
— Снег, говорю, растает, не ляжет.
— Ах как жаль, — вздохнула Варвара. — А я так люблю зиму. Как бы было хорошо, если бы снег не таял!
— За что же еелюбить, зиму эту, голубушка? — возразила Лиза. — В прошлом году вы три раза принимались болеть.
— То было в прошлом, а в этом я ни за что не заболею, вот увидишь, — радостно провозгласила Варвара.
Воздух был чист и прозрачен, но в нем чувствовалась влага, а значит, сбудутся слова Лизы, и снег вскорости растает.
Девушки шли по аллее, снег под их ногами поскрипывал, вторя безумолчной болтовне Варвары.
— Как ты думаешь, он выживет, Лизонька? — спросила она, понизив голос, хотя вокруг, кроме них, никого не было. — Доктор сказал, рана тяжелая, но не смертельная. Уже седьмой день он у нас, и все лихорадит… Бедный виконт. Он, наверное, так страдает.
— Лучше бы помер, Варечка, — тихо, но твердо вымолвила Лиза.
Варвара с осуждением покосилась на кузину.
— Как же так можно, Лиза? Желать человеку смерти?!
— Супостат он, милая. Враг.
Варвара остановилась как вкопанная и повернулась к Лизе.
— Глупости! Как же ты, такая богобоязненная, а такие слова говоришь? Смерть ему кличешь. А он ведь человек! Человек! — страстно воскликнула она. — Он так образован, Лизет! Говорит на нескольких языках! И видел Париж… Представляешь? Париж!
— Откуда тебе знать о его образованиях, Варечка?
Та пожала плечами и пошла дальше.
— Он же виконт, а виконты все ученые, — заявила она. — Арман де Клерман. Какое красивое у него имя. Все-таки эти французы столь занятны, ты не находишь?
— Не нахожу, — покачала головой Лиза.
— Но как же? — Варвара сильнее сжала руку кузины. — Ты только вслушайся, как звучит! Арман! Арман де Клерман! Не то что Дима… Митя… Это как-то провинциально.
Лиза с укоризной взглянула на Варвару. Как она может так говорить об имени поручика Остроумова? Дима… Дмитрий Алексеевич, он же… он же… Лиза тяжко вздохнула и задрожала под порывом ветра.
Они вышли на опушку парка, где возвышалась новенькая, еще пахнущая свежим деревом и краской часовенка. Работы подходили к концу, и золотой крест на главке уже сиял под холодным осенним солнцем. Лиза, проходя мимо, набожно перекрестилась, прошептав молитву. Варвара же лишь рассеянно скользнула по строению взглядом.
Вскоре они спустились в нижнюю часть парка, туда, где меж деревьями петляла небольшая речка, подернутая тонким, еще совсем хрупким, словно паутина, льдом.