Страница 4 из 10
В шестнадцать без пяти я закрыла ноутбук и пошла через дорогу. Кабинет Михаила Сергеевича Руднева оказался настолько обычным, что я почувствовала облегчение. Светлые стены. Шкафы с одинаковыми папками. Компьютер. Кофемашина. Фикус возле окна с тремя сухими листьями, которые давно следовало убрать. Сам Руднев был мужчиной лет сорока пяти, в синей рубашке и очках с тонкой оправой. Он пожал мне руку, предложил кофе, получил отказ и сразу перешёл к документам.
— Сначала объект, — сказала я. — Потом семейные сюрпризы.
Он едва заметно улыбнулся.
— Разумный порядок.
На стол легла свежая выписка. Земельный участок — три целых восемьдесят семь сотых гектара. Основное здание — тысяча двести восемьдесят четыре квадратных метра. Отдельно два хозяйственных строения, баня, колодец и объект с назначением «ледник», который я мысленно отложила до момента, когда перестану удивляться самому слову.
— Нежилое?
— Основное здание сейчас зарегистрировано как нежилое.
— Коммуникации?
— Электричество, вода из скважины, автономное отопление. По техническому состоянию лучше смотреть на месте. Анастасия Григорьевна поддерживала дом до последнего.
Вот почему крыша не выглядела столетней.
— Охранный статус?
— Объект включён в муниципальный перечень исторически ценной застройки. Это не федеральный памятник, но по фасаду и отдельным элементам есть ограничения.
Я записала.
— Долги?
— По налогам нет. По коммунальным расчётам — тоже. Обременений, залогов, арестов нет.
— Рыночная оценка?
Руднев снял очки и протёр их салфеткой.
— Свежей нет. С учётом земли и состояния я бы не называл цифру без специалиста.
— Порядок.
Он подумал.
— Десятки миллионов, не единицы. Но это очень грубо.
Я записала оценку. Ещё вчера она выглядела бы спасением. Теперь рядом уже стояли крыша, ограничения по фасаду, почти четыре гектара земли и два километра плохой дороги.
— Теперь возложение, — сказал Руднев.
— Я готова.
Он открыл завещание. Первая часть совпадала с тем, что он сообщил по телефону: до полуночи тридцать первого октября нельзя отчуждать дом и землю. Потом началось то, ради чего нотариусы, вероятно, и научились читать документы совершенно бесстрастным голосом. С первой ночи после моего прибытия в Зареченск и до двадцати четырёх часов тридцать первого октября я должна была ночевать в основном здании каждую ночь без пропусков. Я попросила показать текст. Прочитала сама.
Потом ещё раз.
— Бабушка хотела, чтобы я месяц жила в лесу?
— Завещание требует ночевать в доме. Где вы будете находиться днём, оно не регулирует.
— Спасибо за свободу передвижения.
Руднев пропустил это.
— Важно другое. Само по себе неисполнение такого возложения не означает, что имущество автоматически в следующую секунду перейдёт другому человеку. Здесь могут возникнуть вопросы о действительности отдельных положений, способе исполнения и последствиях. Если потребуется — это уже работа суда.
— То есть можно не ночевать?
— Можно делать всё, что не запрещено законом. Но если вы хотите исполнить волю завещателя буквально, первая ночь — сегодня. Пропуск потом уже не восполнить.
На часах было без четверти пять.
— Очень удобно.
— Для вас — нет.
Он сказал это без улыбки.
— А если я откажусь от наследства?
— Тогда в дело вступит подназначенный наследник, если будут соблюдены предусмотренные законом основания.
— Имя теперь можно?
Руднев повернул документ ко мне.
— Северин Андреевич Чернов.
Я не сразу посмотрела на него. Сначала на строку. Полное имя было напечатано обычным шрифтом. Паспортные данные. Дата рождения. Тридцать семь лет. Я достала телефон. На экране телефона лицо на фотографии 1913 года было видно хуже, чем вчера в машине. Я увеличила. Потом открыла 1998-й.
— Это он?
Руднев наклонился ближе.
— Современный Северин Чернов очень похож.
— Очень?
— Я нотариус, а не эксперт по портретной идентификации.
— Вы его знаете лично?
— Да.
Это оказалось неожиданнее, чем хотелось бы.
— Насколько лично?
— Он мой клиент. Я удостоверял документы с его участием. У него действующий российский паспорт, ИНН, банковские счета, зарегистрированное имущество. С точки зрения реестров Северин Андреевич Чернов — вполне современный гражданин.
— Который выглядит как управляющий этого дома в тысяча девятьсот тринадцатом году.
Руднев посмотрел на снимок ещё раз.
— Да.
Он не стал рассказывать мне про плохое качество старых фотографий. За это я была ему благодарна.
— Родственник? Одинаковые имена в семье?
— Не знаю.
— Он объяснял?
— Я не спрашивал.
— Почему?
Руднев надел очки.
— Потому что люди приходят ко мне удостоверять сделки, а не доказывать право на собственное лицо.
Это тоже было разумно.
Он достал из ящика плотный жёлтый конверт. На лицевой стороне было написано одно слово: «Еве».
Почерк я узнала сразу. У бабушки буква «Е» всегда выходила чуть уже остальных, будто экономила место.
— Она просила передать после оглашения завещания, — сказал Руднев.
Я взяла конверт и не открыла. Пока хватало живых людей и официальных документов. С мёртвыми родственниками можно было поговорить позже. Следом на стол легла связка из пяти ключей. Один был старый, длинный, с тяжёлой бородкой. Остальные выглядели значительно современнее.
— Большой — парадная дверь, — сказал Руднев. — Остальные Анастасия Григорьевна не подписала.
— Практично.
— Она была практичным человеком.
— У нас разный опыт.
Я убрала конверт и ключи в сумку.
— Вы вчера просили не входить в дом одной. Что именно вы знаете?
Руднев не отвёл глаз.
— Меньше, чем вам хотелось бы.
— Это я уже поняла.
— Нет, Ева. Я не пытаюсь быть загадочным. Я действительно не знаю, что происходит в этом доме.
Впервые за весь разговор он назвал меня не Евгенией Андреевной.
— Тогда почему предупреждение?
— Потому что ваша бабушка повторила его дважды, когда составляла последние распоряжения. И потому что за двадцать лет практики я видел достаточно людей, которые приезжали к постоялому двору с одним выражением лица, а возвращались с другим. Это не юридический факт. Я не могу положить его в дело. Но проигнорировать тоже не могу.
Он помолчал.