Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 4 из 10

В шестнадцать без пяти я закрыла ноутбук и пошла через дорогу. Кабинет Михаила Сергеевича Руднева оказался настолько обычным, что я почувствовала облегчение. Светлые стены. Шкафы с одинаковыми папками. Компьютер. Кофемашина. Фикус возле окна с тремя сухими листьями, которые давно следовало убрать. Сам Руднев был мужчиной лет сорока пяти, в синей рубашке и очках с тонкой оправой. Он пожал мне руку, предложил кофе, получил отказ и сразу перешёл к документам.

— Сначала объект, — сказала я. — Потом семейные сюрпризы.

Он едва заметно улыбнулся.

— Разумный порядок.

На стол легла свежая выписка. Земельный участок — три целых восемьдесят семь сотых гектара. Основное здание — тысяча двести восемьдесят четыре квадратных метра. Отдельно два хозяйственных строения, баня, колодец и объект с назначением «ледник», который я мысленно отложила до момента, когда перестану удивляться самому слову.

— Нежилое?

— Основное здание сейчас зарегистрировано как нежилое.

— Коммуникации?

— Электричество, вода из скважины, автономное отопление. По техническому состоянию лучше смотреть на месте. Анастасия Григорьевна поддерживала дом до последнего.

Вот почему крыша не выглядела столетней.

— Охранный статус?

— Объект включён в муниципальный перечень исторически ценной застройки. Это не федеральный памятник, но по фасаду и отдельным элементам есть ограничения.

Я записала.

— Долги?

— По налогам нет. По коммунальным расчётам — тоже. Обременений, залогов, арестов нет.

— Рыночная оценка?

Руднев снял очки и протёр их салфеткой.

— Свежей нет. С учётом земли и состояния я бы не называл цифру без специалиста.

— Порядок.

Он подумал.

— Десятки миллионов, не единицы. Но это очень грубо.

Я записала оценку. Ещё вчера она выглядела бы спасением. Теперь рядом уже стояли крыша, ограничения по фасаду, почти четыре гектара земли и два километра плохой дороги.

— Теперь возложение, — сказал Руднев.

— Я готова.

Он открыл завещание. Первая часть совпадала с тем, что он сообщил по телефону: до полуночи тридцать первого октября нельзя отчуждать дом и землю. Потом началось то, ради чего нотариусы, вероятно, и научились читать документы совершенно бесстрастным голосом. С первой ночи после моего прибытия в Зареченск и до двадцати четырёх часов тридцать первого октября я должна была ночевать в основном здании каждую ночь без пропусков. Я попросила показать текст. Прочитала сама.

Потом ещё раз.

— Бабушка хотела, чтобы я месяц жила в лесу?

— Завещание требует ночевать в доме. Где вы будете находиться днём, оно не регулирует.

— Спасибо за свободу передвижения.

Руднев пропустил это.

— Важно другое. Само по себе неисполнение такого возложения не означает, что имущество автоматически в следующую секунду перейдёт другому человеку. Здесь могут возникнуть вопросы о действительности отдельных положений, способе исполнения и последствиях. Если потребуется — это уже работа суда.

— То есть можно не ночевать?

— Можно делать всё, что не запрещено законом. Но если вы хотите исполнить волю завещателя буквально, первая ночь — сегодня. Пропуск потом уже не восполнить.

На часах было без четверти пять.

— Очень удобно.

— Для вас — нет.

Он сказал это без улыбки.

— А если я откажусь от наследства?

— Тогда в дело вступит подназначенный наследник, если будут соблюдены предусмотренные законом основания.

— Имя теперь можно?

Руднев повернул документ ко мне.

— Северин Андреевич Чернов.

Я не сразу посмотрела на него. Сначала на строку. Полное имя было напечатано обычным шрифтом. Паспортные данные. Дата рождения. Тридцать семь лет. Я достала телефон. На экране телефона лицо на фотографии 1913 года было видно хуже, чем вчера в машине. Я увеличила. Потом открыла 1998-й.

— Это он?

Руднев наклонился ближе.

— Современный Северин Чернов очень похож.

— Очень?

— Я нотариус, а не эксперт по портретной идентификации.

— Вы его знаете лично?

— Да.

Это оказалось неожиданнее, чем хотелось бы.

— Насколько лично?

— Он мой клиент. Я удостоверял документы с его участием. У него действующий российский паспорт, ИНН, банковские счета, зарегистрированное имущество. С точки зрения реестров Северин Андреевич Чернов — вполне современный гражданин.

— Который выглядит как управляющий этого дома в тысяча девятьсот тринадцатом году.

Руднев посмотрел на снимок ещё раз.

— Да.

Он не стал рассказывать мне про плохое качество старых фотографий. За это я была ему благодарна.

— Родственник? Одинаковые имена в семье?

— Не знаю.

— Он объяснял?

— Я не спрашивал.

— Почему?

Руднев надел очки.

— Потому что люди приходят ко мне удостоверять сделки, а не доказывать право на собственное лицо.

Это тоже было разумно.

Он достал из ящика плотный жёлтый конверт. На лицевой стороне было написано одно слово: «Еве».

Почерк я узнала сразу. У бабушки буква «Е» всегда выходила чуть уже остальных, будто экономила место.

— Она просила передать после оглашения завещания, — сказал Руднев.

Я взяла конверт и не открыла. Пока хватало живых людей и официальных документов. С мёртвыми родственниками можно было поговорить позже. Следом на стол легла связка из пяти ключей. Один был старый, длинный, с тяжёлой бородкой. Остальные выглядели значительно современнее.

— Большой — парадная дверь, — сказал Руднев. — Остальные Анастасия Григорьевна не подписала.

— Практично.

— Она была практичным человеком.

— У нас разный опыт.

Я убрала конверт и ключи в сумку.

— Вы вчера просили не входить в дом одной. Что именно вы знаете?

Руднев не отвёл глаз.

— Меньше, чем вам хотелось бы.

— Это я уже поняла.

— Нет, Ева. Я не пытаюсь быть загадочным. Я действительно не знаю, что происходит в этом доме.

Впервые за весь разговор он назвал меня не Евгенией Андреевной.

— Тогда почему предупреждение?

— Потому что ваша бабушка повторила его дважды, когда составляла последние распоряжения. И потому что за двадцать лет практики я видел достаточно людей, которые приезжали к постоялому двору с одним выражением лица, а возвращались с другим. Это не юридический факт. Я не могу положить его в дело. Но проигнорировать тоже не могу.

Он помолчал.