Страница 2 из 10
— Евгения Андреевна Воронцова?
Я перестала бороться с зонтом. Так меня называли банки, государственные учреждения и мама — обычно в те моменты, когда я уже понимала, что натворила, но ещё надеялась, что она не заметила.
— Да.
— Михаил Сергеевич Руднев, нотариус города Зареченска. Вам удобно говорить?
За лобовым стеклом осталась нотариальная контора, из которой я только что вышла.
— Смотря о чём.
— О наследственном деле.
Я подумала, что он ошибся номером. Потом — что это мошенники. Потом он назвал мою дату рождения и имя матери. Марина Сергеевна Воронцова. Я услышала всё остальное — шум машин, дворники на соседнем автомобиле, чей-то смех у входа в кафе. Но перестала различать, что из этого ближе.
— Повторите, пожалуйста.
— Имя матери?
— Нет. Дальше.
В трубке зашелестела бумага.
— Двадцать второго сентября умерла ваша бабушка, Анастасия Григорьевна Воронцова.
Я сунула зонт между сиденьем и дверью, промахнулась и уронила его на пол.
— Понятно.
Ничего мне не было понятно. Последний раз я видела бабушку пятнадцать лет назад. Мне было восемнадцать. Я приехала в Зареченск с одной целью — добиться ответа про маму. Бабушка не ответила. Я кричала в её кухне, а она стояла у окна, сложив руки на груди, и ждала, пока я выговорюсь.
Потом сказала: «Когда придёт время, ты всё равно вернёшься».
Я ушла так, что дверца буфета дрогнула и одна чашка упала на пол. Почему-то именно чашку я помнила лучше лица бабушки.
— Евгения Андреевна?
— Мы не общались.
— Я понимаю.
— Нет, вы не понимаете. Мы правда не общались. Совсем.
— Тем не менее вы указаны в завещании.
Я выпрямилась. На другой стороне улицы Антон наконец открыл заднюю дверь своей машины. К нему подошла Виктория. Я увидела только светлые волосы и руку, которой она придерживала капюшон. Он достал пионы. Я отвернулась.
— Что она оставила?
Руднев сделал короткую паузу.
— Имущество в Зареченске. Я предпочёл бы обсудить детали при личной встрече.
— Квартира?
— Нет.
— Дом?
— В документах объект проходит как усадебный комплекс. Воронцов постоялый двор.
Я решила, что ослышалась.
— Что именно?
Он повторил. Название я знала с детства — туда меня иногда возили к бабушке. Большой тёмный дом за лесом. В памяти он был огромным, гораздо больше обычного дома.
— Он принадлежал бабушке?
— Полностью. Земельный участок и строения. Совладельцев нет.
— Обременения?
— По выпискам, которые у меня есть, нет.
— Площадь?
Руднев назвал цифру. Тысяча двести восемьдесят четыре квадратных метра. Я повторила её про себя и впервые за весь разговор подумала не о бабушке. Тысяча двести восемьдесят четыре — это не «старый деревянный дом». Это отопление, кровля, электрика, фундамент, десятки окон, инженерия, которую один человек не обслуживает между делом. Даже если половина помещений была нежилой, объект такого размера мог стоить серьёзных денег. Или съедать их так быстро, что лучше сразу отказаться.
— Земля?
— Почти четыре гектара. Точный размер назову при встрече.
Я потянулась к бардачку за ручкой и записала на обороте чека: 1284 / ~4 га. Потом ниже — Зареченск. Слово получилось кривым.
— Есть долги по содержанию? Ограничения? Охранный статус?
— Часть вопросов я тоже хотел бы обсудить лично. В завещании есть отдельное возложение.
— Конечно есть.
— Простите?
— Ничего. Говорите.
— До двадцати четырёх часов тридцать первого октября две тысячи двадцать шестого года дом и участок нельзя продавать, дарить, закладывать или иным образом отчуждать.
На экране телефона было первое октября.
— А после?
— После, если вы примете наследство и остальные условия будут соблюдены, распоряжение имуществом будет вашим.
— Остальные условия?
Руднев ответил не сразу.
— Полный текст я оглашу при встрече.
— Михаил Сергеевич, вы же понимаете, как это звучит.
— Понимаю.
Он сказал это без обиды и без попытки придать голосу нотариальную тяжесть.
— Если я откажусь?
— Есть подназначенный наследник.
— Кто?
— Имя также назову при встрече.
— Почему?
— Потому что так будет корректнее.
Меня это всё равно раздражало.
— Когда?
— Завтра я могу принять вас в шестнадцать.
— Я в Петербурге.
— Прямой поезд прибывает около двух. Успеете.
Я записала адрес. Уезжать завтра в Зареченск я не собиралась. По крайней мере до того момента, когда посмотрела ещё раз на цифру 1284.
— Хорошо. Буду.
— И ещё одно.
Я прикрыла глаза.
— Конечно.
— Если по какой-то причине решите сначала заехать к дому, не входите туда одна.
Экран телефона ничего не объяснял.
— Почему? Он аварийный?
— Нет.
— Там кто-то живёт?
— Насколько мне известно, сейчас нет.
— Тогда что именно должно произойти со мной, если я войду одна?
Руднев молчал секунды две.
— Анастасия Григорьевна отдельно просила передать эту просьбу.
— До смерти?
— Да.
Я провела ногтем по краю чека. Бумага начала махриться.
— Она была уверена, что я приеду?
— Да.
Меня зацепило слово «уверена».
Я положила чек на синюю папку.
— До завтра, Михаил Сергеевич.
После разговора я несколько секунд сидела, не заводя машину. Антон уже уехал. На месте, где стоял его автомобиль, осталась тёмная мокрая полоса асфальта. Я открыла браузер. Первый запрос набрала неправильно: «Воронцв постоялый двор». Исправила. Сайт городской администрации. Краеведческий портал. Несколько фотографий. Я открыла первую. Дом выглядел больше, чем я помнила.
Два этажа, высокая ломаная крыша, длинная веранда, тяжёлый первый этаж из камня. Деревянная часть сверху потемнела почти до чёрного. По обе стороны от крыльца — окна, много окон; я автоматически начала считать, потом остановилась на двенадцати, потому что фотография обрезала фасад.
Подпись сообщала: «Воронцов постоялый двор. Предположительно 1871 год. Последний сохранившийся постоялый двор Старого Зареченского тракта».