Страница 54 из 114
Она идет через парк Ухуру, где раньше встречались молодые парочки Лозикейи ради пышной лужайки, роскошных деревьев, цветов всех красок и фотографов с громоздкими камерами, бравших по десять долларов за фотографию. Теперь, десять лет спустя, нет уже пышной лужайки, и нет уже красочных цветов, и нет уже парочек, и нет уже фотографов. В конце парка она недолго идет по гудронной дороге, проходит мимо жилищной конторы по соседству с молодежным центром. Мимо заброшенной автобусной остановки. Мимо церкви Братства во Христе. Мимо голубого домика под огромной гуавой, где злобная бабуля-овца, возможно ожесточившись из-за своей беззубости, предпочитала видеть, как ее гуава зреет нетронутой, пока не попадает и не сгниет, а молодежь Лозикейи совершенствовалась в профессиональном разорении дерева раньше, чем фрукты успеют созреть.
— Хаву, если это не сама Судьба?! — И Судьба, застигнутая врасплох глубоким голосом, раздавшимся как гром среди ясного неба, как глас Божий, вздрагивает, озирается, пока не догадывается, что он доносится из-за густой вечнозеленой изгороди слева.
Она шла уже несколько часов, и задерживаться для беседы — последнее, чего ей хочется.
— Эй, дитя Симисо Кумало, подойди-ка! — В паре шагов впереди из узкой калитки выходит баран в выцветшем комбинезоне и кепке «Арсенал», закрывает за собой и смотрит на Судьбу с яркой улыбкой.
Она медленно подходит, копаясь в памяти, кто бы это мог быть. Толукути не находит ничего.
— И в самом деле ты, дочурка, посмотрите-ка, как выросла, йей! Уже целая женщина! Когда видел тебя в последний раз, ты была вот такой! — Старый баран, посмеиваясь, показывает копытом.
Она смотрит в ответ пустыми глазами.
— Хочешь сказать, забыла? — спрашивает он, скривившись в притворном огорчении. Не успевает она кивнуть, старый баран трясет калитку и вопит:
— НаМаМо! НаМаМо! Выходи посмотреть, кто пришел, йибана
[73]
[Ребенок.]
!
Только услышав от барана «йибана», Судьба вспоминает его — это СаМаМо, еще один старый друг ее матери. Много лет назад «йибана» даже было его прозвищем, так часто он это говорил. Быстро выходит НаМаМо, его жена, словно поджидала у дверей. Это стройная овечка с кривой походкой краба, и она морщит носик, словно сам воздух неприятно пахнет. Она одета для утренних дел — во все старое, в фартук, поблекшие тенниски «Бата». Встает у калитки, даже не думая выйти со двора.
— Кто там, отец? — спрашивает она, прищурившись, и Судьба понимает, что нос она, видимо, морщит из-за подслеповатости.
— Йибана, НаМаМо! Ты же не хочешь сказать, что правда не видишь, кто это? — говорит СаМаМо.
— Хм, нет, похоже, не вижу, — отвечает, щурясь, НаМаМо.
— Приглядись еще разок, мать, ты же видишь?
— Своими-то старыми глазами, отец? Когда я тебе говорила, что мне пора к врачу из-за карта… капа… дитя, как зовется туман в глазах?
— Катаракты? — подсказывает Судьба.
— Да, они самые, катаракси, спасибо. Когда я тебе говорила, отец, что мне пора к врачу из-за этих катаракси, я имела в виду, что и правда слепну. — В голосе НаМаМо узнается нотка жалобы.
— Ну, это дитя МаКумало, — говорит СаМаМо.
— МаКумало? — НаМаМо задумывается, опустив голову и склонив набок, глядя на Судьбу.
— Да, самой МаКумало.
— Но какой МаКумало?
— Симисо.
— Симисо?
— Йибана, мать, теперь скажешь, что еще и недослышишь!
— Им-м-м, Симисо… Симисо… Симисо? — размышляет НаМаМо. Теперь она поднимает глаза, словно ищет морду Симисо в синем небе, среди смелых белых облаков. — Ах, безумная коза? Конечно, да-да-да, теперь я вижу. — И, повернувшись к Судьбе, словно увидев ее впервые, НаМаМо говорит голосом, оживленным искрой узнавания: — А, а, йей, здравствуй, дитя мое! И как нынче твоя бедная мама?
— Не знаю. В смысле, она ушла, и я ее не видела, поэтому не могу сказать. — Судьба не знает, как относиться к тому, что овца назвала ее маму безумной.
— Вернется, дитя мое. Так или иначе. Она уже знает, что ты здесь. Тело знает, — говорит НаМаМо.
— Но и ты, Судьба, поступила очень плохо. Взяла и исчезла ндже! Ни с того ни с сего! Неудивительно, что Симисо сошла с ума, какой бы родитель не сошел? — говорит СаМаМо.
— Хаву, СаМаМо! Ей ни к чему такое выслушивать, зачем ты ее винишь? — говорит НаМаМо.
— Именно это ей и надо слышать, иначе как она научится? Правда в том, что тогда она поступила неправильно, и теперь они с матерью в таком положении, потому что…
— Йи, СаМаМо!
— Нет, НаМаМо, дай закончить. Так что я там говорил?
— Ты говорил «потому что».
— Да, потому что. И нет, я не вру, это вся правда как есть. И я тебе говорю, Судьба, если б ты знала, как себя чувствовала Симисо, через что она прошла по твоей милости вдобавок к тому, что вырастила тебя, ты бы подумала дважды. Если бы только дети понимали! — говорит СаМаМо.
Судьба слишком ошарашена неожиданным упреком и почти не слышит, как НаМаМо извиняется за мужа и советует уходить.
— Иначе он не замолчит, но, пожалуйста, не обращай внимания, это возраст говорит, дитя мое, он теперь не всегда в себе, — говорит НаМаМо и машет Судьбе, которая и так уже уходит, уязвленная, изо всех сил сдерживая слезы.
В конце улицы она поворачивает налево, к старой дороге Нгубентша — самому быстрому пути к дому матери. Ей слишком больно, слишком тяжело от отсутствия Симисо, чтобы гулять дальше.
защитный механизм
Позже она набрасывается на дом матери, толукути вычищает его сверху донизу, потому что всегда справлялась с болью уборкой. Съежился от возраста дом-коробочка, слиняла на стенах некогда живая краска, разбитое окно заменили толстым прозрачным пластиком, в кухонном шкафу не хватает ящика, стол качается на ножках, вся мебель на разных стадиях обветшания. Но Судьбу утешает, что дом тот же, мебель та же, что и в детстве, — они придают этому месту привязывающее ощущение знакомости. Поэтому она благодарна старому столу из красного дерева на шесть мест, стеклянному шкафу с драгоценным фарфором, низкому журнальному столику и тумбочкам, гардеробу в ее комнате, широкой кровати с изголовьем из металла и дерева — одну ножку уже сменила стопка кирпичей, — своему школьному сундуку.