Страница 46 из 114
— Я так устала, что если выпью, то, наверное, сразу усну, но спасибо. Лучше воды.
— Как-нибудь в другой раз, Герцогиня. И с возвращением, Судьба. Отдыхай, — уже в дверях говорит сестра Номзамо.
— Конечно, спасибо.
— Йей, Номзамо, пока не ушла. Кодва
[65]
[Однако.]
как там твоя двоюродная сестра? Я о Чуде, — спрашивает Матерь Божья.
— Фути ты задаешь вопрос, который уже давно не дает мне покоя. Правда ли с ней все хорошо? Я спрашиваю, потому что такое молчание совсем на нее не похоже. Мы знаем совсем другую Чудо, — говорит миссис Фенгу.
— Ну, вы сами знаете, что теперь она просто Добрая Мать, раз университет лишил ее степени, ради которой она даже не училась! Но — и вы это от меня не слышали, — похоже, что Чудо…
— Пожалуйста, не надо, НаДуми, прошу! — восклицает Матерь Божья.
— Ин, канти что случилось, Тереза? — спрашивает НаДуми.
— Я специально спросила сестру Номзамо: она родственница Чуда, кому знать, как не ей.
— Хаву, ханти
[66]
[Все-таки, в конце концов.]
, я просто говорю то, что слышала, — это же не какой-то секрет, Матерь Божья, лами
[67]
[Обозначения принадлежности говорящему.]
что я говорю ндже, — морщится НаДуми.
— В таких ситуациях лучше не сплетничать, Сокровище, даже Библия так учит, — замечает Матерь Божья.
НаДуми, явно обиженная, делает большой глоток «Касл Лайта» и притворяется, что поправляет салфетку на ближайшем столике.
— Ну, ко мне недавно приезжала тетушка — она говорит, семья пытается оправиться, а это, понятно, непросто. Отец Народа ранен и раздавлен, как он считает, непростительной изменой, и здоровье у него после переворота все хуже и хуже. А Чудо держится, причем неплохо, и это меня не удивляет — она умеет выживать, — говорит сестра Номзамо всей комнате.
— Очень рады это слышать, сестра Номзамо, она все вытерпит, как раньше терпела. Она у нас в мыслях и молитвах, — говорит Матерь Божья.
— Видать, не знаешь, за каких еще мерзавцев помолиться, Тереза. Лично у меня для этой жалкой ослицы нет ни мыслей, ни молитв. Как по мне, она заслужила свой ад и даже больше! — взрывается от беспримесного презрения миссис Фири.
— Хаву, миссис Фири? — спрашивает НаЛюбовь.
— А что, НаЛюбовь? Это правда! Не хочу тебя обижать, сестра Номзамо, но к дочери твоей тети у меня ноль уважения, ноль. Сколько она всего натворила — и что, нам теперь все забыть? Твоя Чудо вела себя откровенно безобразно, и ей ничего не свалить на Отца Народа или Центр Власти, хоть мы и знаем, что они черные дьяволы: она могла бы не объединяться со злом, тем более что под дулом пистолета ее никто не заставлял. Мы не забыли и не забудем никогда. И сегодня ей не быть жертвой только потому, что ее грязный пруд пересох, — поделом ей, если меня спросишь! — кипит миссис Фири.
— Дадвету кабаба! Но что такого сделала Чудо кале-кале
[68]
[Ну-ну.]
, миссис Фири, что ты и вся страна приняла ее в штыки? Знаю, она дурочка, но разве она заседала в правительстве? И разве эту страну не смыли в унитаз еще раньше, чем она вышла за Отца Народа? И ты правда думаешь, что переворота бы не случилось, будь она мать Тереза? — спрашивает Герцогиня.
— Как я все время твержу, Герцогиня, проще обвинить непопулярную самку, чем безобразных самцов. Лучше так, чем копаться в истинной правде, как мы до такого скатились, и чесать в затылке, как выбираться. Но уже скоро эта Джидада поймет, что Чудо — последняя из наших забот, вот только, боюсь, мы уже окажемся в пасти крокодила — хоть мы уже в ней, это только вопрос…
— Ладно-ладно-ладно. Шами, нет, только не заводи очередную речь, нам еще на собрание успевать. Всем счастливо! — говорит сестра Номзамо, буквально уволакивая Шами; наконец-то Сестры Исчезнувших уходят — намного позже первого прощания.
— Пойду, что ли, и я. Но мне хотя бы не придется сегодня вечером ничего готовить — объелась, как родственница жены! — говорит НаДуми.
— Но сперва сделаем селфи для «Фейсбука» Лозикейи, девочки, — предлагает НаЛюбовь.
— Но мы ведь даже не нарядились, — говорит Матерь Божья. Смешное возражение, ведь элегантная овечка выглядит так, будто готова фотографироваться всегда, даже во сне.
И не успевает Судьба — которой нет в соцсетях и которой не хочется выкладывать свою фотографию на страницу Лозикейи всем на обозрение — возразить, как ее уже окружают кумушки. Эта сцена не вяжется у нее с Лозикейи времен отъезда, до того, как технологии и соцсети захватили тауншип.
фотография стоит тысячи воспоминаний
— Ну вот и готово. Надо сказать, на «Самсунге» получаются замечательные фотки. Энде
[69]
[Долго.]
, помните, сколько приходилось возиться ради фотографий, когда мы еще не были даже возраста Судьбы? — спрашивает НаЛюбовь.
— Йей! Планировали заранее за несколько дней. Костюмы готовили. Собирали вскладчину деньги на поездку в город. И обратно. И конечно, на плату фотографу. Придумывали, что надеть. Проверяли, что одежда чистая. Подшивали, что надо подшить. Брали взаймы сережки. Туфли. Чулки. Помаду. Косметику. Перебирали старые фотоальбомы, чтобы никто не повторил позу. Выбирали новую и репетировали. А потом еще надо набраться смелости, чтобы изобразить ее перед незнакомцем. Набраться смелости для поездки в город, выжить там, когда тебе говорят, что тротуары — для белых, набраться смелости на случай обвинений из-за макияжа, из-за того, что ты, мол, зудохвостка на панели!
И, заговорив о давно ушедших днях юности, кумушки садятся и принимаются вспоминать прошлое. Толукути прошлое. И вдруг гостиная Герцогини вернулась на сорок, пятьдесят лет назад. Они уходят назад, сколько позволяет память, а когда упираются в тупик, пересказывают воспоминания матерей, да, толукути воспоминания матерей матерей и матерей матерей тех матерей. И разумом, и ртами отправляют себя и друг друга в прошлое — еще до того, как Джидада стала Джидадой, а потом в прошлое того прошлого, во многие прошлые матерей и их матерей, а потом в прошлое того прошлого, в прошлое-прошлое-прошлое; да, толукути когда камни были мягкими, ущипнешь — кровь пойдет, когда горы еще только росли, когда боги ходили по земле; да, толукути в то прошлое давным-давно-предавно — до того, как пришли колонисты с оружием, поделили землю так, словно на ней никто не живет, подняли странные тряпки под названием флаги и заявили: «Да будут страны странами».