Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 41 из 114

Вернувшаяся

одинокая коза с пластиковым фиолетовым чемоданом

Те, кто видит тощую козу в длинном белом платье-тунике, с черной спортивной сумкой на спине, везущую несоразмерный прочный фиолетовый чемодан по самой долгой дороге без названия, бросают все дела и пристально следят за ней, словно с самого начала знали, что она явится, и ждали много дней. Они уже узнали — потому что стали в этом экспертами — характерную походку только что вернувшегося изгнанника, словно коза напоминала земле, что уже ходила по ней прежде, да, толукути дитя этой земли, а не чужачка. Узнали по походке, по осанке, и вот еще что: от чего бы ни ушла за границу эта вернувшаяся, причины были мучительные, тяжелее ее багажа.

Но, даже став экспертами по вернувшимся, жители Лозикейи все равно не могут знать всего. К примеру, они не представляют, внимательно провожая взглядом размеренные шаги козочки, что, приземлившись в джидадском региональном аэропорту всего пару часов назад, сначала она не понимала, как ходить по той самой земле, на которую зареклась не ступать, как дышать воздухом, от которого она некогда отреклась, ведь вернуться — это одно, а прибыть — совсем другое. Что, выйдя из здания аэропорта, она стояла в тени сирени рядом с местом, где когда-то находился памятник Старого Коня, и рыдала.

Они не представляют, что так она и стояла, пока не опустел аэропорт и не показалось, что осталась она одна, словно последний одинокий, выживший после конца света; да, толукути стояла под сиренью, которой не видела много лет, потому что на чужбине, где она нашла прибежище, не растет сирень — это дерево с желтыми несъедобными плодами размером с шарики для детской игры, пахучими на ошеломительном солнце, дерево с раскидистыми ветками, на которых корчатся целые страны муравьев и которые тянутся к Божьему лику; да, толукути осталась, стояла с багажом и рыдала; и наконец работница аэропорта узнала в трагической позе козочки, в ее мучительных рыданиях особый плач вернувшейся, сломленной так, как умеет ломать только ее страна, подошла и аккуратно, аккуратно, толукути очень-очень аккуратно, словно обезвреживала бомбу, взяла у нее чемодан за ручку и поставила на красную почву, а потом взяла рюкзак и поставила рядом, а потом аккуратно, снова аккуратно, до того аккуратно, что козочка почти и не почувствовала, взяла ее в объятия и держала, пока не иссяк ее поток возвращения.

И теперь, всего каких-то пару часов спустя, вернувшаяся пробирается по ухабистой дороге без названия и чувствует на себе оценивающие взгляды животных с улиц, со дворов, из-за занавесок, из стоящих машин, из-под зонтиков, из-за углов. Она думает, не лучше ли было просто взять такси, — не взяла, потому что не торопилась в тауншип Лозикейи, где она выросла, где все еще проживала ее мать и который был ее тезкой, потому что Лозикейи — второе имя козы: толукути и козу, и тауншип назвали в честь царицы ндебеле из юго-западной Джидады доколониальных времен. И ты правильно поступила, давно пропавшая дочь Симисо Кумало, ведь за время поездки на общественном транспорте ты действительно успела подготовиться, собраться с силами, потому что даже после стольких недель, даже после долгого перелета ты так и не поняла, как заговорить с матерью, с которой не виделась — не то что не разговаривала — целых десять лет.

лозикейи: портрет тауншипа

К ее облегчению, ей дают дойти спокойно, ведь, правильно рассуждает она, ее не было так давно, что ее мало кто узнал бы с ходу. Но сам тауншип отказывается наблюдать за ее возвращением со стороны. Лозикейи распрямляется в полный рост, накидывает на широкие плечи самую дерзкую шаль, чтобы и эта вернувшаяся разглядела ее во всей красе, если вдруг позабыла в изгнании, порой крадущем память ее детей. И Лозикейи хлещет такой звуковой волной, что у козы гудит голова: толукути музыка наперебой из ревущих радио и динамиков; шум голосов нарастает, опадает, угасает и нарастает вновь; машины заикаются, ревут, рокочут и взбивают пыль; вопли и кричалки играющих детей окрашивают воздух цветом их несдержанной радости; вот игривый возглас довольной взрослой самки; торговцы воспевают свои товары; низко летящий над головой самолет; от изгородей — нестройный оркестр цикад, пчел, сверчков, саранчи и кузнечиков, птичья песнь. Затем Лозикейи поправляет шаль, и воздух тяжелеет от ароматов готовящихся обедов; порой веет травами и сигаретами; затем — запах зрелой гуавы, персиков, благоухание гардений, резкая вонь горящего мусора, густой выхлоп закашлявшейся машины. И конечно, Лозикейи в жизни не упустит шанса выставить напоказ своих расцветающих дочерей: они дефилируют под солнцем в распускающейся славе молодости, с прямыми спинами, на задних ногах, их краса — призыв к молитве для разнообразных почитателей, разбросанных по всему городу в ожидании столь могучего великолепия, что оно не забывается весь день и потом изводит во сне, да, толукути оставляет во рту до того опустошительное послевкусие, что они просыпаются не в себе, совершенно пропащие. Затем — более непредсказуемые тела торговцев, сидящих по углам с товарами; покупателей — приходящих и уходящих, приходящих и уходящих; стройные тельца детей, которые гоняют мячи, пускают змеев, катаются на велосипедах и играют во все подряд на огромной площадке под названием улица. И козочка, видя Лозикейи так, как тот хочет себя показать, петляет с чемоданом по сутолоке, через умопомрачительную жару, которая местами растапливает асфальтовую дорогу и жжет ей лоб, и она чувствует, как то, что съежилось внутри нее на все десять лет отсутствия, наконец распрямляется.

толукути дом ее матери

Калитка дома матери закрыта. Озадаченная коза трясет тяжелый замок под написанным краской номером дома — 636. Кованой калитки не было, когда она уезжала много лет назад, как и не было белого забора, окружающего дом. На миг козу, разглядывающую эти добавки, охватывает паника: вдруг ее мать здесь больше не живет, вдруг дом сменил хозяев? Но как? Она созерцает запертую калитку, гадая, что делать, куда податься, когда ни с того ни с сего воздух звенит от ужасного птичьего переполоха. И пока коза стоит, изумленная неслыханным прежде шумом, над ее головой, ненадолго омрачая небо Лозикейи, кувыркается огромная стая птиц всех цветов. Коза уже разобрала их странную песнь: «Новое Устроение — Новое Устроение — Новое Устроение». Толукути сумбурное эхо еще долго держится в воздухе после того, как многочисленная эскадрилья упорхнула, оставив козу гадать, правда ли она сейчас видела и слышала то, что видела и слышала.